Al villano che ride, in quel momento, non importa di morire

„Ma cosa ti ha spaventato in questo discorso sul riso? Non elimini il riso eliminando questo libro.

„No, certo. Il riso è la debolezza, la corruzione, l’inspidità della nostra carne. È il sollazzo per il contadino, la licenza per l’avvinazzato, anche la chiesa nella sua saggezza ha honcesso il momento della festa, del carnevale, della fiera, questa polluzione diurna che scarica gli umori e trattiene da altri desideri e da altre ambizioni… Ma così il riso rimane cosa vile, difesa per i semplici, mistero dissacrato per la plebe. Lo diceva anche l’apostolo, piuttosto di bruciare, sposatevi. Piuttosto di ribellarvi all’ordine voluto da Dio, ridete e dilettatevi delle vostre immonde parodie dell’ordine, alle fine del pasto, dopo che avete vuotato la brocche e i fiaschi. Eleggete il re degli stolti, perdetevi nella liturgia dell’asino e del maiale, giocate a rappresentare i vostri saturnali a testa in giù… Ma qui, qui…“ ora Jorge batteva il dito sul tavolo, vicino al libro che Guglielmo teneva davanti, „qui si ribalta la funzione del riso, la si eleva ad arte, le si aprono le porte del mondo dei dotti, se ne fa oggetto di filosofia, e di perfida teologia… Tu hai visto ieri come i semplici possono concepire, e mettere in atto, le più torbide eresie, disconoscendo e le leggi di Dio e le leggi della natura. Ma la chiese può sopportare l’eresia dei semplici, i quali si condannano da soli, rovinati dalla loro ignoranza. La incolta dissennatezza di Dolcino e dei suoi pari non porrà mai in crisi l’ordine divino. Predicherà violenza e morirà di violenza, non lascerà traccia, si consumerà così come si consuma il carnevale, e non importa se durante la festa si sarà prodotto in terra, e per breve tempo, l’epifania del mondo alla rovescia. Basta che il gesto non si transformi in disegno, che questo volgare non trovi un latino che lo traduca. Il riso libera il villano dalla paura del diavolo, perché nella festa degli stolti anche il diavolo appare povero e stolto, dunque controllabile. Ma questo libro potrebbe insegnare che liberarsi della paura del diavolo è sapienza. Quando ride, mentre il vino gli gorgoglia in gola, il villano si sente padrone, perché ha capovolto i rapporti di signoria: ma questo libro potrebbe insegnate ai dotti gli artifici arguti, e da quel momento illustri, con cui legittimare il capovolgimento. Allora si transformerebble in operazione dell’intelleto quello che nel gesto irriflesso del villano è ancora e fortunatemente operazione del ventre. Che il riso sia proprio dell’uomo è segno del nostro limite di peccatori. Ma da questo libro quante menti corrotte come la tua trarrebbero l’estremo sillogismo, per cui il riso è il fine dell’uomo! Il riso distoglie, per alcuni istanti, il villano dalla paura. Ma la legge si impone attraverso la paura, il cui nome vero è timor di Dio. E da questo libro potrebbe partire la scintilla luciferina che appiccherebbe al mondo intero un nuovo incendio: e il riso si desegnerebbe come l’arte nuova, ignota persino a Prometeo, per annullare la paura. Al villano che ride, in quel momento, non importa di morire: ma poi, cessata la sua licenza, la liturgia gli impone di nuovo, secondo il disegno divino, la paura della morte. E da questo libro potrebbe nascere la nuova e distruttiva aspirazione a distruggere la morte attraverso l’affrancamento dalla paura. E cosa saremmo, noi creature peccatrici, senza la paura, forse il più provvido, e affettuoso dei doni divini.

***
Copyright © Umberto Eco, *Il nome della rosa*

il riso è il fine dell’uomo

– ЗНАЕШЬ, ГОВОРЯТ, ЧТО собака со временем становится похожей на владельца, а владелец – на собаку?
– (задрав голову) И эта гениальная мысль осенила тебя невзначай при взгляде на небо?
– (смеется) Нет! Эта гениальная мысль осенила меня, когда увидел обыденные облака и месяц, а в голову полезли „парные облака“ и „ломоть месяца“. Должно быть, мы тоже становимся похожими друг на друга.
– …
– …
– Я никак не могу решить: смеяться мне или плакать…

Мы выбрали смех. Мы всегда выбираем смех.

Nel castello delle mille candele

СИЖУ В СВОЕЙ КАМОРКЕ, пишу невероятно прекрасную историю в стиле экзистенциального абсурда. Подо мной стул с высокой спинкой, передо мной стол с изогнутыми ножками. На столе матово светится монитор ноутбука. Справа от стола окно, обрамленное затейливой гирляндой лавра, ветви которого встречаются у ног льва, моего грозного ангела-хранителя. Справа от окна дверь; старая, с чеканными дубовыми листьями вокруг замка. Поворачиваешь ключ в замке, дверь скрипит в поржавевших петлицах. За дверью лестница. Двадцать ступеней в липкой тьме. Horror vacui. Почти всегда ступени ведут на крышу. В преддверии праздника Света ступени ведут на небо, усеянное самоцветными каменьями. На небе в созвездии Весов — вершительницы судеб: Клото прядет золотую нить, без устали кружится веретено; Лахезис отмеряет ее длину; а Атропос, безжалостная Атропос, отрезает, — обрывает жизни. Мойры тихо напевают о минувшем, настоящем и грядущем. Поймет простой смертный мелодию дочерей Фемиды, различит слова песни — узнает судьбу свою. Мы не решаемся: тяжелая это ноша. Мы молчаливо наблюдаем, а утром Китти загоняет ловким ударом хвоста серебристый месяц в ворота рассвета, и солнце восходит. Волшебная ночь закончилась.

Окно раскрыто. За окном ночь. В ночи Собор. На подоконнике горит свеча в стеклянном подсвечнике. И холодно, становится холодно. Надо бы встать, закрыть окно. Я посинела, волосенки стоят дыбом, кожа покрылась пупырышками. Сижу, кутаюсь в шерстяную кофту, ибо принципиальная. Замерзну, но не сдвинусь! Расставила сети, ловлю сны, умные мысли, астральные манифестации.

Хорошо, не буду лукавить: просто чрезмерно ленива…

Innevato

И КАЖЕТСЯ, БЫЛО ХОЛОДНО, и кажется, шел снег. На фоне одичавшего сада, кружась в затейливом танце, падали снежинки на удивленные красные розы, присыпали их лепестки серебряной инкрустацией зимы. Паутина холода ложилась на синеву васильков и укрывала искрящимися осколками льда печальные маки у низкого забора. Испуганно перешептывались цветы яблони в порыве ветра. На голой земле таял снег и собирался по всему двору в маленькие лужицы. В ветвях кустарников сидели нахохлившись синицы и жаловались недовольной трелью на перипетии погоды.

И были губы, едва касающиеся жаждущих губ, зажигающие испепеляющий огонь страсти и доводящие кровь до кипения; и сливались души в бесконечном поцелуе, и тонули взгляды в омуте безмолвного понимания; горячее дыхание становилось глухим вздохом, нежные руки ласкали разгоряченную плоть. А я никогда не видела снега в конце мая.

И кажется, у нас не было будущего, и кажется, мы все еще любили друг друга — разделенные мутным оконным стеклом.

Insieme

СТУПАТЬ ОСТОРОЖНО БОСЫМИ НОГАМИ по изумрудному ковру горной поляны, вышитой нитями полевых цветов, украшенную полетом желтых бабочек; прислушиваться к звонкой мелодии птицы, которая спряталась в ветвях склонившейся у воды ивы; нанизывать жемчужины росы на длинную нить прохладного дождя, когда первые лучи восходящего солнца целуют бирюзовый лик неба, окрашивая его багрянцем смущения; неутомимо гнать в даль горизонта стадо пушистых белых облаков, ловить шаловливых солнечных зайчиков в баночку от клубничного варенья.

И гулять, гулять с тобой по мосту радуги до седьмого неба. А вдруг нам повезет — и мы услышим, как поют ангелы.

La grigia quotidianità

МАСОН ОБНЯЛ МЕНЯ ЗА плечи и ласково произнес: „Когда живешь далеко от тебя, быстро забываешь, каково оно, жить рядом с тобой“. What did he mean? Strange. Подозреваю орла в масонстве. Доказательств не имею, но чувствую душой и телом, что искать надо в Рослинской капелле.

***
Наимудрейшая Екoтoрина и толстый Фридрих предавались по утру вандализму. Подозреваю, что верховодит наимудрейшая Екoтoрина. Преступные элементы выясняют место моего нахождения методом разведки, отправляются в кухню и свершают расхищение чужого достояния. Толстый Фридрих грациозно повисает на дверце холодильника; Китти проникает в сокровищницу и добывает яства. Позавтракав, персонажи скрываются в неизвестном направлении. Например, на террасу. На террасе они предаются концептуальному искусству. Роются в кадках (инсталляция „Армагеддон“) или выкидывают на улицу кустики клубники, погибшие в неравной схватке с Голиафом (инсталляция „Грачи прилетели“). Свершив свое грязное дело, наблюдают за реакцией удивленных горожан. Машут хвостами. Довольно хихикают.

***
Цветут гиацинты. Сначала на свет потянулись робкие зеленые перышки листов, затем раскрылся один единственный цветок и задумчиво выглядывал из своей темницы, был доволен жизнью и распространял сладкий запах. Сейчас дела пошли на улучшение: к нему присоединились родственники. Шепчутся, лелеют план захвата власти в мире.

***
Была на деловой встрече. Й. блистал умом и эрудицией. Заказал себе эспрессо, положил мне руку на коленку, улыбнулся и многозначительно замолчал. При расставании два раза подмигнул. Должно быть, тоже масон.

***
Вокруг меня назревает конспирация. Даже воздух сгустился: висит перед окнами туманом, хоть ножом режь. Чувствую что-то случится… Что-то захватывающее…

La stagione delle piogge

ВЧЕРА НОЧЬЮ ШЕЛ ДОЖДЬ. Сначала я не поверила своим глазам. Удивилась, поразилась, пленилась завораживающим волшебством: с неба падали конфеты. В синих, оранжевых, фиолетовых и золотых обертках, блестящих в свете луны. Конфеты с начинкой из арахиса, миндаля, лесных и грецких орехов. Конфеты из темного и белого шоколада. С мятой, с лепестками роз, с чили. С коньяком, ликером и виноградной водкой. Янтарные сливы, красные вишни, желтые лимоны. Ириски, карамельки и батончики.

Сегодня утром я выглянула в окно. Это не сон! Везде лежали конфеты: самоцветной россыпью на газоне, отважными корабликами на воде, на маркизе венецианской кондитерской, на лестнице Собора, под апельсиновыми деревьями, на лавках и на каменном парапете.

Иногда холодный северный ветер приносит на головы удивленных горожан рыбные дожди. И тогда с неба падают окуни, лососи, щуки. Я никогда не слышала, чтобы с неба падали рыбные блюда, уже сервированные на фарфоровой тарелке, с серебряными приборами, например, храймех, или гефилте фиш, или форель и спаржа с соусом из лимона и петрушки, или тушенная треска с оливками и помидорами, но уверенна, что бывает и такое. Иногда на головы удивленных горожан сыпятся старинные монеты из пиратских кладов, из сокровищниц тайных орденов, из потерянных богатств тамплиеров. Иногда белоснежные каллы, пушистые шарики одуванчиков, рододендроны, незабудки. Рассказывают, что в провинциальном городе N, что находится недалеко от Берлина, холодный северный ветер приносит даже младенцев. Оставляет на крыльце, закутанными в кружевные одеяльца, поет колыбельную песню, — и тихо так улетает. Давно известно, что ветром передвигаются лягушки и головастики.

И не верьте, если вам скажут, что вчера ночью мы с кошками доедали клубнику, допивали шампанское и выкидывали с террасы сладости. Сущий вздор!

Autunnale

ТОЛЬКО ЧТО МНЕ НАВСТРЕЧУ приоткрылось одеяло. Из-под одеяла вышла красивая группа котов. Коты сдержанно поздоровались и слились с коридорными сумерками.

Когда у вас дома живут коты, вам не нужен календарь, вам не надо выходить на улицу или смотреть в окно, чтобы узнать, что лето закончилось. Вы можете спокойно жить в комнате без окон и дверей, в крипте разрушенного временем монастыря, в средневековой библиотеке со сводчатыми потолками и бесконечными рядами книжных шкафов вдоль стен, в темном, пропавшем сыростью погребе старинного поместья — не имеет значения. Когда похолодает, ваши коты натянут свою роскошную шубу, обрастут бакенбардами, залезут под самое теплое одеяло, спрячут лапы-головы-хвосты, превратившись в маленькую меховую муфту и категорически откажутся выходить на террасу.

Вот тут-то самое время идти в супермаркет и покупать зонтик, плащ, шоколадки. Пришла осень и привела с собой дожди, туманы, сентиментальную меланхолию.

Una storia d’amore

МЫ ВАРИЛИ ГЛИНТВЕЙН ИЗ красного Mонтепулчиано д’Aбруццо с корицей, анисом, апельсиновыми цукатами и кардамоном, жарили каштаны, опускали в густой медовый сироп янтарные груши и пекли шоколадные печенья. Мы пили вино из высоких стаканов в чеканных подстаканниках, ели горячие каштаны, обжигали руки, рты — и глупо смеялись.

Дорога в небо намного короче с крыши. Соседи праздновали жизнь, как обычно: горели огни в окнах, звенел хрусталь, разрывала тишину латинская музыка, которую мы со временем перестали воспринимать. Мы лежали, тесно прижавшись друг к другу под одеялом из пестрых лоскутков, опьяненные неожиданной близостью, завороженные красотой небесного полотна. Голова кружилась. Было тепло и уютно в твоих объятиях. Запах парфюма и табака. Такой восхитительный и родной.

Я сходила с ума от твоего британского акцента. Ты рассказывал тихим голосом про звезды. Про гордую Кассиопею, про созвездие Ориона, про Полярную Звезду. Я перебивала, торопилась, рассказывала свои истории, на ходу сочиняла и бесстыдно превирала. Ты мне не верил, но делал вид, что идиллия настоящая.

А потом было желание, вожделение, похоть в горящем море свечей с тяжелым запахом нарциссов. Легкие, невесомые прикосновения. Ты медленно исследовал мое тело, рисовал контуры, ласкал и гладил. Твои губы сливались с моими в алчных поцелуях. Я забывала: где я, где ты. Стирались границы. Плоть горела и плавилась, превращалась в кипящую лаву. Я умоляла тебя утолить мою страсть, избавить меня от этой сладкой пытки…

Эта ночь пролетела бесшумно: когда мы очнулись, усталые и опустошенные, горизонт тонул в лазурных водах небосвода, опаленных золотом восходящего солнца. Нет, радуги не было, но мы видели белоснежную мраморную лестницу, ведущую в небесный чертог.

Un comportamento da psicologo

В КУХНЕ СПРАВА ОТ винного холодильника лежит газета „Financial Times“. В левом верхнем углу написано черным по белому: „Ari, was bist Du für ein Schwachkopf!“. Написано почерком Ари. На газетном листе сосиска. Немного грустная. Я бы даже сказала — меланхоличная. Не соевая.

Я чай-то свой выпила и теперь терзаюсь сомнениями: известно ли, что по этому поводу говорил Фрейд?

***
Ари начинает мне определенно нравиться. Вчера у него на столе лежал Танах (תנ״ך), сегодня „De Origine et Progressu Sanctae Inquisitionis (1598)“.

Какой вкус! Какая изощренность! Как стремителен полет фантазии!

Buona Pasqua!

ЗА ГОРИЗОНТОМ ПРОПАДАЮТ ОБЛАКА: белые, кремовые и лиловатые, будто нарисованные пастелью. Лучи заходящего солнца заливают небосвод таинственным светом. Я отворачиваюсь от окна и жмурюсь.

Вечером в саду объявились зайцы. Самые настоящие зайцы! Восхитительно пушистые, с розовыми носами, куцыми хвостами и длинными мягкими ушами. Они расположились в сени гранатового дерева, тихо переговариваются и время от времени щиплют траву с клумбы, где цветут лилии и нарциссы. На ступеньках развалился рыжий Фридрих, помахивает хвостом, вертит головой и с нескрываемым удивлением наблюдает за незваными гостями. Я мою морковку, режу кусочками фрукты и предлагаю гостинец зайцам. Они вежливо благодарят меня за заботу и начинают пировать.

Часам к одиннадцати они исчезли. Я так понимаю, это были пасхальные зайцы. Они спешили к Светлой заутрене в православную церковь с золотыми куполами. Сегодня она празднично украшена: перед лестницей — костер, на колокольне — венчики. Возжигается елей, воскуряется фимиам, в паникадилах зажигают свечи. Скоро всколыхнется молчаливая толпа, скоро из алтаря вынесут иконы, скоро покажется священник в светлой ризе, а из глубины вечного неба грянет громогласный звон благовеста.

Не обижайте зайцев, если они забегут и к вам. Пасха.

La città giardino

ВЕСНА НАСТУПИЛА. ДЕВОЧКИ ЭЛЕГАНТНО заголились. Жаркое солнце расплавило мозговые сугробы у мальчиков. Журчащими ручейками они устремились к истокам, подняли гормональный уровень рек и пролились на благодатную землю аминокислотным наводнением.

Персиковые и яблочные деревья надевают свои белоснежные одеяния. Розовыми сумерками отцветает миндаль. Птицы заливисто воспевают небо, а возле крыльца копошатся два бездомных пса. Нас с кошками обуяла жажда деятельности, мы подались в садоводы.

Накупили в магазине ящиков, горшков и кадок; приобрели за баснословные деньги семена; позволили навязать нам сливу, вишню и абрикос. Продавец клятвенно заверил, что они отлично выглядят на террасах и дают хороший урожай.

Пришли домой, сытно пообедали и с великим энтузиазмом — даже так: и с Великим Энтузиазмом — принялись украшать фасад нашей обители. Рассадили по ящикам клубнику, засеяли цветы, расставили кадки с фруктовыми деревьями. Ближе к вечеру уселись на пороге, выпили по бокалу вина и расслабились в предвкушении результатов. Кошки вскоре развеселились, полезли искать в земле сокровища тамплиеров.

К лету наша терраса будет самой красивой в округе: пестрая, яркая, волшебная. Легкокрылые бабочки, изумрудные светлячки и деловитые пчелы будут навещать нас вечерами: распивать ледяные коктейли, рассказывать сказки и танцевать под музыку сверчков в звездной пыли.

Il senso della morte e l’amore della vita

САВЕЛИЙ ПЕТРОВИЧ РАЗНОЛАПУШКИН, КУПЕЦ первой гильдии уездного города N, пробудился по утру в добром расположении духа, что случалось с ним крайне редко в силу скверного характера и заскорузлого нрава. Он долго и с удовольствием умывался, приплясывал и тряс лохматой рыжей бородой. Откушавши тушенного барсука с красной капустой и кнёдлем, Разнолапушкин оделся, приголубил на прощание свою любовницу Матрену, похлопал ее поощрительно пониже пышного шлейфа да и вышел в заиндевелое январское утро.

Ах, какое это было утро! Вьюга только, только улеглась. Небо лазоревое, без облачка; а по краешку — багряные росписи зари. Снег падал, кружился над крышами домов, опускался на землю, облеплял ветви деревьев и булыжники мостовых, поблескивал серебряной россыпью на церковном шпиле и весело похрустывал под ногами. Морозец кусался, больно щипал за нос и щеки, пытался отогреться человеческим теплом. Изо рта вырывалось дыхание, клубилось молочно-белыми парами и снова пропадало.

На улице Старых Фонарей Савелий Петрович оглянулся и замер: ужас вцепился своими костлявыми пальцами в его спину — напротив витрины кафе La belle Aurore парила рыжеволосая девочка с зайцем, а через нее, как сквозь туманную пелену, виднелись столики с изогнутыми ножками и стулья, медные светильники, наивные пейзажи на стенах и вереницы баночек с вареньем в шкафах по обе стороны двери. Девочка подрагивала в порывах холодного ветра, разговаривала с плюшевой игрушкой, и наконец, заметив обезумевшего от увиденного купца, с деловитой неторопливостью направилась к нему: «Вот и ты, Разнолапушкин… Мы тебя давно поджидаем!»

Вокруг ни души. Лишь черные проемы окон глазницами на черепах домов зияют. Разнолапушкин ускорил шаг, перекрестился трясущейся рукой и припустил по закоулкам. Быстрей. Быстрей. От греха подальше. Душа всполошилась, сердце из груди на волю рвется. Волосы на голове зашевелились, дыбом стоят.

В контору он ворвался запыхавшись: лицо сизое, шуба расстегнута, соболевая шапка набекрень. Глаза выпучил, губами шевелит. Толком сказать ничего не может, хрипит. Потом, слава богу, отошел. Коньяку стопочку выпил. Груздь маринованный съел. Уселся возле окна и весь день во двор выглядывал. Видно — боязно ему. Так и не принимался за дела.

Как начало вечереть, он засобирался. Попрощался со всеми сердечно, черную кошку, которая завсегда на лавке под окнами сидела, яблочным пирогом угостил, за ушами погладил. А вот до дому Разнолапушкин так и не добрался. Никто не знает, куда он пропал. Только собаки выли к ночи: хрипло, надрывно. Будто что-то ведали, да объяснить не могли, горемычные.