סמי וחנה

יזכור אלהים נשמת בני מורי (שמואל בן מייקל) שהלך לעולמו בעבור שאתן בלי נדר צדקה בעדו, בשכר זה תהא נפשו צרורה בצרור החיים עם נשמות אברהם יצחק ויעקב שרה רבקה רחל ולאה ועם שאר צדיקים וצדקניות שבגן עדן. ונאמר: אמן

יזכור אלהים נשמת סבתי מורתי (חנה בת אסתר) שהלכה לעולמה בעבור שאתן בלי נדר צדקה בעדה, בשכר זה תהא נפשה צרורה בצרור החיים עם נשמות אברהם יצחק ויעקב שרה רבקה רחל ולאה ועם שאר צדיקים וצדקניות שבגן עדן. ונאמר: אמן


Звездные дети:
PStRÄndG, HB 635

Once upon a time, there was Candy and Dan. Things were very hot that year. All the wax was melting in the trees. He would climb balconies, climb everywhere, do anything for her, oh Danny boy. Thousands of birds, the tiniest birds, adorned her hair. Everything was gold. One night the bed caught fire. He was handsome and a very good criminal. We lived on sunlight and chocolate bars. It was the afternoon of extravagant delight. Danny the daredevil. Candy went missing. The days last rays of sunshine cruise like sharks. I want to try it your way this time. You came into my life really fast and I liked it. We squelched in the mud of our joy. I was wet-thighed with surrender. Then there was a gap in things and the whole earth tilted. This is the business. This, is what we’re after. With you inside me comes the hatch of death. And perhaps I’ll simply never sleep again. The monster in the pool. We are a proper family now with cats and chickens and runner beans. Everywhere I looked. And sometimes I hate you. Friday ―― I didn’t mean that, mother of the blueness. Angel of the storm. Remember me in my opaqueness. You pointed at the sky, that one called Sirius or dog star, but on here on earth. Fly away sun. Ha ha fucking ha you are so funny Dan. A vase of flowers by the bed. My bare blue knees at dawn. These ruffled sheets and you are gone and I am going to. I broke your head on the back of the bed but the baby he died in the morning. I gave him a name. His name was Thomas. Poor little god. His heart pounds like a voodoo drum.

                              ― Luke Davies, Candy

* * *
At my feet, a squashed tin glints rustily inside a funnel of sand. Around me, silence and a kind of spring emptiness. There is no death. The wind comes tumbling upon me from behind like a limp doll and tickles my neck with its downy paw. There can be no death.

My heart, too, has soared through the dawn. You and I shall have a new, golden son, a creation of your tears and my fables. Today I understood the beauty of intersecting wires in the sky, and the hazy mosaic of factory chimneys, and this rusty tin with its inside-out, semidetached, serrated lid. The wan grass hurries, hurries somewhere along the dusty billows of the vacant lot. I raise my arms. The sunlight glides across my skin. My skin is covered with multicolored sparkles.

And I want to rise up, throw my arms open for a vast embrace, address an ample, luminous discourse to the invisible crowds. I would start like this: “O rainbow-colored gods . . .”

                              ― Vladimir Nabokov, Gods

Alte Last

zögere nicht und verzweifle . schlag mir die Flügel ab . du brauchst dafür kein Schwert . ein stumpfes Brotmesser reicht aus . ohne diese Flügel . werde ich nie wieder fliegen . ohne diese Flügel . werde ich lange stark bluten . aber vielleicht . aber vielleicht . aber nur vielleicht . werde ich lernen zu gehen

postapokalyptische Romantik

durch die zerstörten Kirchenmosaiken . in einem zerbrochenen Fensterrahmen . neben einem Menschen Löwen Adler und Stier . neben all den Cherubim Seraphim und Thronen . sehe ich jeden Morgen beim Aufwachen . einen grauen obszönen postapokalyptischen Himmel . behangen mit bleiernen und giftgrünen Wolken . ich könnte sie schön nennen . wären sie nicht so träge

in der stillgewordenen Welt existieren fast keine Farben . keine zwitschernden Vögel keine brandenden Wellen . keine aufkeimenden Blüten auf entschlafenen Bäumen . es herrschen Seuche Verwesung und radioaktiver Fallout . unter dem grauen obszönen postapokalyptischen Himmel

es gießt immerdar in Strömen . heißen Schwarzen Regen mit Cäsium und Strontium . es gibt nur selten einen Wind dafür aber die Sonne . diese heiße gleißende Sonne die unsere eiskalte Welt verbrennt . mit ihren nuklearen Strahlen . durch das enorme Ozonloch

nachdem fünftausend Megatonnen explodiert hatten verbrannte die Welt zu Asche . versank in Ruß und Staub . es überlebten nicht nur die Stärksten im Lichtblitz der Apokalypse . eine natürliche Dezimierung ein Leben getaucht in Dämmerung

mein Erzengel trägt keine Flügel keinen byzantinischen Nimbus . es befinden sich in seinem Besitz weder Tunika noch Sandalen . über seinem Gefechtshelm rotieren stählerne Rotorblätter . er ist ein eschatologischer Bote ein Krieger des Fegefeuers

jeden Morgen beim Aufwachen versuche ich krampfhaft zu finden . eine vollkommen erneuerte Sprache obsolete disponible Wörter . vergessene linguistische Konstrukte die mir helfen könnten . meine Liebe zu ihm zu definieren

in dem willkürlichen Chaos

Nel cuore della notte

Das geisterhafte Königreich des Schattens eroberte die Welt der Abenddämmerung. Wie ein Falke breitete es seine Flügel über die ganze Stadt aus und verdeckte die Sicht zu der lebendigen Wärme des Lichtes.

Auf dem düsteren Baldachin des Himmels erschienen Myriaden von Sternen, flimmernden kostbaren Edelsteinen, die ihre Magnifizenz dem Ozean abgrundtiefer Finsternis darreichten. Bronzene Laternen ähnelten den erstarrten Hütern der Gebieterin Nacht. Kein Geräusch, keine Stimme störte die Einsamkeit und den stolzen Schlaf der Bäüme entlang des Pfades. Die Hektik des Glanzes wich devot der Erhabenheit des Reiches der Nacht. Mit einem Schleier des Arkanums umhüllte sie die Welt. Die Macht der inspirierenden Ruhe gebot über jede bestehende Erscheinung unter der Sonne.

Ich ging durch die Dämmerung des Gartens. Ich kannte die Nacht. Sie war meine treue Gefährtin. Die Obhut gewährte sie mir, bot mir die Sicherheit an. Sie sprach zu mir durch ihr Schweigen und brachte den Frieden in meine desperate Welt.

Seit einer Ewigkeit flüchtete ich mich in ihre Arme. Ich entsagte dem Schrecken der Erinnerung. Ich floh vor meinem Herzweh, Vereinsamung und Zerrissenheit. Ich stellte mir Fragen, sehnte Antworten herbei. Es gab aber keine.

Ich bat ihn um Erlösung; ich bat ihn, mich gehen zu lassen. Seine Antwort war aber stets die Stille.

Da un’eternità

Four elements, five senses, seven planets, and nine heavens. The soul and the heart of the entire world in the middle of nowhere. Water, air, wind, and fire transcend all existence, and make the pre-eternity evident in the mirror of the post-eternity.

All of a sudden, I can hear silent voices, I notice a ray that illuminates the gloomy firmament, smell the sweet odour of flowers, taste the bitterness of loneliness and almost touch infinity. The sun sets up, the moon is rising. Mercury, Venus, Mars, and Jupiter light candles for a forlorn vagrant. My flesh and bones and brains become a new entity. Boiling blood runs through my veins, colours my skin in amaranth red.

I’m seeking shelter for salvation, trying to escape from nothingness, looking for understanding and explanation. The stars shine upon the darkness, sweeping the sand from my path. I’m like a particle of dust drifting around in a world of dualities searching for passion, contentment and sobriety. And I find no rest.

Sicut lilium inter spinas

From Before the Day of My Birth

Is it difficult to reach the place you want to go to? How long does it take to achieve your indefinite aim? How far is it to the abode of the blessed? Is there someone who will help you in times of troubles?

They told me I’m a traveller from before the day of my birth. I have to move on till I grow old, till I stumble and fall, worn out and exhausted – up and down, back and forth, over mountains and seas, across deserts and meadows. You cannot stand still, they say. And I believe them.

There is no sky. Steppes and hills, and forests. The town is small. The streets are narrow. They all are walled by wooden buildings with thatched roofs. Dusk and moonlight, and silence. No one there.

The storm is rolling in from the north. The wind is tender. It rubs branches together over sinister surfaces of the river flowing silently somewhere in the dark. The fields lay abandoned, the crops are unharvested. Apricot, cherry and apple trees. Rotten fruits on the ground.

The land of the dead – and I don’t know why I’m here.

Sicut lilium inter spinas

Звездные дети

Детей, которые появляются на свет мертвыми или умирают после рождения называют в немецкоговорящих странах Sternenkinder — „звездные дети“, „дети звезд“, крохотные, прозрачные ангелы, которые sehr wohl существовали для родителей, но не для государства. Раньше тела умерших детей (до 1994 года — 1000 грамм, после 1994 года — 500 грамм) устраняли с медицинскими отбросами, отдавали под эксперименты фармакологическим концернам или изготавливали из них строительный материал для дорог (нет, это не смешная шутка).

7-го мая 2013 года в Германии изменили закон „Об актах гражданского состояния“, признали юридически существование детей весом до 500 грамм, позволив таким образом родителям официально регистрировать рождение ребенка и хоронить его.

1-го сентября 2015 в Техасе вошел в силу эквивалентный закон „О правах родителей на захоронение умершего ребенка“.

HB 635

* * *
Здесь я хотела поделиться личным, но увы! не получилось. Извините, что о грустном.

А Love Story in Five Pictures


Этой фотографии уже давно нет. На фотографии нам было восемнадцать лет. Мы жили в Берлине. Чем больше увеличивалось расстояние между нами и нашими семьями, тем легче дышалось нам. На мне приталенное полупальто с двумя рядами пуговиц, вязаный берет с блестками и серые велюровые джинсы. На Майке светлые джинсы, армейская куртка и непременные растоптанные кеды. Возле нас ряд фонарей. За нами яркая осень.

Когда мы расстались, мать Майка триумфально сожгла почти все мои вещи. Я была уже в Майнце, Майк был еще в Нью-Йорке и ни о чем не знал.

„Sunset Limited“

Год назад Эми подарила нам фотографию, о существовании которой мы не подозревали двенадцать лет. Мы с Майком на перроне вокзала в даунтауне Сан-Антонио. На Майке спортивная куртка с капюшоном, на мне голубая блузка с кружевной вставкой на декольте и широких рукавах. Мои руки обнимают под курткой Майка. Майк прижимает меня к себе, положив руку на мой затылок. Я смутно помню, что постоянно соскальзывала с камня, на котором стояла, чтобы казаться выше. Над нами нет неба, одни облака.

Пару часов спустя мы потеряем Сэмми и перестанем быть.


Кейт внезапно поняла, что всегда мечтала стать фотографом, когда шаталась по городу и заметила в одной из витрин — среди книг, рисунков и декораций — объявление „Мы обучаем фотографии“. Кейт регулярно внезапно понимала, что мечтала кем-то стать. Легкомысленность — ее второе имя.

Эту черно-белую фотографию Кейт преподнесла нам в дар на церемонию венчания. Мы с Майком в пустой комнате с громадными окнами. На Майке темные брюки. Он сидит спиной к объективу, со скрещенными ногами. Я сижу на нем. На мне его белая рубаха. Мои руки у него на спине. Его голова у меня на плече. За нами стена с облезшей облицовкой и грязный холодный пол.

„В этой голой спине больше чувств, чем во всем Майке“, — утверждает Кейт. She is kind of right. Мало кто видел его более влюбленным.

„We Never Sleep“

Перед Рождеством я возмутилась, что мы разучились спать. Генри недобро ухмыльнулся и ушел на свидание. Через некоторое время я смущенно разглядывала альбом с интригующим названием „We Never Sleep“. Из этого альбома я почерпнула много интересных сведений:

. в дреме мы фотогеничны, потому что Майк не может состроить гримасу, а я начать ненавидеть будний ад;
. я замужем за Чеширским котом и скорей всего никогда не узнаю, почему я не просыпаюсь, когда он телепортируется в промежуток между моим телом и спинкой дивана;
. во сне наши руки складываются в затейливые геометрические фигуры, например, трапеции и прямоугольники;
. ночью Майк отчаянно боится, что я исчезну, поэтому обнимает меня крепко и врастает в мое тело (момент возникновения подсознательных геометрических фигур).

Утром мы не владеем координацией верхних и нижних конечностей, но слаще сна не бывает.

„Green Shades of August“

Нечаянную радость фотографией „Августовские оттенки зеленого“ доставила нам Мэри. Кто бы подумал, что на переднем плане композиции изображены таки мы. Майк прислонился спиной к дереву, ствол которого нам не удастся обхватить и всей семьей. Я полулежу, склонив голову к его груди. Мы, ха-ха, читаем книгу, ха-ха-ха. Возле нас спит Эли. На заднем плане композиции Мили объясняет Косте и Нико, как правильно целовать деревья.

В воздухе разлито счастье, танцует свет с тенями и медленно переливаются драгоценной россыпью совершенные оттенки августа: золото, малахит, изумруды и уваровиты.

Первое Рождество

ДОВЕРИТЬ ЗЕЛЕНОГЛАЗОЙ МАТЕРИ СИНЕГЛАЗОЙ эльфы Эден спящего мужа – всё равно, что попросить Фридриха Базилея Рожароссу посторожить дыню „Шаранте“, источающую божественный медовый аромат.

И стоит отдать мне должное: я проявила недюжинную силу воли, подавив в себе озорное желание уподобиться синеглазой эльфе Эден, залезла под одеяло, бесцеремонно обняла себя мужниной рукой и принялась укладываться поудобнее. „Ты зачем пришла? – учтиво полюбопытствовал горячо любимый муж. – Спать или увеличивать мое внутрикавернозное давление? Сейчас же прекрати шевелиться“. Я глупо захихикала, нашла своей ладонью его ладонь и провалилась в сон. Я не помню, когда мы в декабре последний раз нормально выспались.

24 декабря – один из наших юбилеев, один из счастливых, если не самый счастливый. Весь этот гротескный осенний декабрь мы боялись уснуть и потерять драгоценное время. Мы сдували друг с друга пылинки, не могли надышаться воздухом, насмотреться звездным небом и были приторно невыносимыми. Мы эксцессивно пили высокопроцентное счастье, осушали эмоции бокалами, хлопали чувства рюмку за рюмкой, заглушали тоску экстазом – без просыпа, без остановки, втемную – и не могли утолить своей жажды. Опохмелялись и начинали заново.

Мы не желали размыкать объятий ни на секунду и любили друг друга так, как любят наивные сумасшедшие шестнадцатилетние, которым не страшно прошлое и безразлично будущее, любили дерзкой, бесшабашной, выматывающей любовью, любили так, как любили, когда нам было шестнадцать.

Ночи, должно быть, чередовались с днями.

Я проснулась от того, что на кровати прыгали четыре эльфа и дружно без умолку скандировали: „Встаа-аавай, ма-аама. Ии-ииидем ку-уушать“. В квартире пахло вафлями.

Что может быть прекрасней свежих, кружевных, еще хрустящих вафель на завтрак? Симметричных вафельных сердечек с густым апельсиновым медом, клубничным вареньем и пышными белоснежными сливками? Горячий крепкий Эрл Грей в красивых стаканах.

После завтрака мы отнесли котам-сиротам рождественский подарок: чек за предвыборный сайт, корм и хрустящие подушечки. В кошачьем приюте мы провели два часа. Знакомились с котами, угощали лакомствами, щекотали животы и хватали за уши. Потом нас Майк одного за другим выносил на улицу. Мы долго сопротивлялись и украдкой возвращались в приют, как только он отворачивался – потискать еще одного кота, погладить еще одну кошку.

Посреди предложения мама вдруг забеспокоилась: „Линда, почему у вас так тихо? Где Миша и цыплята?“ Я честно ответила: „Мама, Миша с цыплятами под столом охотится на котов“. И это была чистая правда.

На кухне под столом шла битва Добра против Кота. Эльфийский военный штаб придерживался линейной тактики ведения боя. Кошачья армия была великолепно оснащена когтями, хвостами, клыками и подготовлена к фронтальному столкновению. В кухонном воздухе свистели меховые мыши, проносились цветные шарики, грохотали взрывы смеха с воодушевленным повизгиванием. Коты носились по коридору, убегали, прятались, выглядывали из-за угла и нападали, заражая своим весельем Найду и Ориона. Время от времени противники заключали перемирие и перекусывали кто лимонным пирогом, кто гусиным паштетом.

Утомившись от этого бесчинства и своей невостребованности, я предприняла единственную попытку вербовки верховного главнокомандующего эльфийского войска. Я надела новый эльфийский костюм и объявилась на кухне. „Wow“, – восторженно взвизгнули эльфы. „Ой“, – самозабвенно стукнулся головой о столешницу главнокомандующий. Я раскланялась, покрутилась, похвасталась зеленым платьем, отороченным по подолу белым мехом, красными чулками и роскошными зелеными башмаками с колокольчиками. „Кому подарок – все за мной“, – и скрылась.

Через пару минут Добро подписало договор о капитуляции, и возле меня облекся в плоть и кровь взлохмаченный приветливый главнокомандующий.

– Вы кто? – сурово поинтересовалась я.
– Я Серый Bолк, – интеллигентно представился главнокомандующий и протянул руку.
– Nice to meet you, sir.
– My pleasure.

В шесть мы пошли гулять.

Над домами с яркими калейдоскопами окон в усеянном звездами небе висел тонкий обруч предрождественского полумесяца. Воздух был прохладным и чистым. Колокольный звон расходился в воздухе центрическими волнами – сонорными, звонкоголосыми переливами, которые то становились тише, то почти замолкали, то неслись нам навстречу радостными птичьими стаями и разлетались, разбившись о старые дубы.

В какой-то момент Эден задрала голову и серьезно спросила:

– Мама, а дедушка тоже справляет Рождество?
– Да, крошка, дедушка тоже справляет Рождество.

И у меня по щекам покатились слезы, крупные и горькие, как в детстве, и мне стала безразлична непедагогичность моей лжи, и мне самой хотелось в нее верить. Моего папы уже пять лет нет.

Над нами каркали вороны. Нас было восемь, а восемь – это здорово. Ввосьмером значительно проще противиться холодному ветру.

Во время рождественского ужина на стол ставят лишнюю тарелку. Для умерших. После рождественского ужина не убирают со стола на ночь. Для ангелов.

Мы оставили три тарелки: für Sammy, Nikles und Hanna. Для нашего сына, моего папы и Мишкиной бабушки.

В полночь мы остались вдвоем: шесть часов блаженного одиночества – почти бесконечность.

Наше первое настоящее Рождество.

Nel castello delle mille candele

СИЖУ В СВОЕЙ КАМОРКЕ, пишу невероятно прекрасную историю в стиле экзистенциального абсурда. Подо мной стул с высокой спинкой, передо мной стол с изогнутыми ножками. На столе матово светится монитор ноутбука. Справа от стола окно, обрамленное затейливой гирляндой лавра, ветви которого встречаются у ног льва, моего грозного ангела-хранителя. Справа от окна дверь; старая, с чеканными дубовыми листьями вокруг замка. Поворачиваешь ключ в замке, дверь скрипит в поржавевших петлицах. За дверью лестница. Двадцать ступеней в липкой тьме. Horror vacui. Почти всегда ступени ведут на крышу. В преддверии праздника Света ступени ведут на небо, усеянное самоцветными каменьями. На небе в созвездии Весов — вершительницы судеб: Клото прядет золотую нить, без устали кружится веретено; Лахезис отмеряет ее длину; а Атропос, безжалостная Атропос, отрезает, — обрывает жизни. Мойры тихо напевают о минувшем, настоящем и грядущем. Поймет простой смертный мелодию дочерей Фемиды, различит слова песни — узнает судьбу свою. Мы не решаемся: тяжелая это ноша. Мы молчаливо наблюдаем, а утром Китти загоняет ловким ударом хвоста серебристый месяц в ворота рассвета, и солнце восходит. Волшебная ночь закончилась.

Окно раскрыто. За окном ночь. В ночи Собор. На подоконнике горит свеча в стеклянном подсвечнике. И холодно, становится холодно. Надо бы встать, закрыть окно. Я посинела, волосенки стоят дыбом, кожа покрылась пупырышками. Сижу, кутаюсь в шерстяную кофту, ибо принципиальная. Замерзну, но не сдвинусь! Расставила сети, ловлю сны, умные мысли, астральные манифестации.

Хорошо, не буду лукавить: просто чрезмерно ленива…

Sicut lilium inter spinas

IST ES SO SCHWER, einen Ort zu erreichen, an dem ich sein will? Wie lange brauche ich, um mich einem unklaren Ziel zu nähern? Wie lange ist der Weg zum Land der Gesegneten? Gibt es dort Jemanden, der mir helfen kann in den Zeiten der Verzweiflung?

Sie sagen, ich sei noch vor dem Tage meiner Geburt ein Wanderer gewesen. Ich muss gehen, bis ich alt werde, bis ich stolpere und niederfalle, todmüde und kraftlos — nach Süden und Osten, nach rechts und links, über die Berge und Seen, durch die Wüsten und Steppen. Du kannst nicht still stehen, sagen sie. Und ich glaube ihnen.

Es gibt keinen Himmel. Steppen, Hügel und Wälder. Die Stadt ist klein. Die Gassen sind eng. Sie bestehen aus Reihen von hölzernen Häusern mit strohgedeckten Dächern. Zwielicht, Mondschein und Stille. Keine lebende Seele.

Der Sturm zieht vom Norden her auf. Der Wind ist zart. Er reibt die Zweige aneinander über der seidenen Oberfläche des Flusses, der in die Dunkelheit schweigsam dahinströmt. Die Felder liegen brach, die Ernte verfault. Aprikosen-, Kirsch- und Apfelbäume. Vermoderte Früchte am Boden.

Das Land der Toten — und ich weiß nicht, was ich hier tue.

Vier Elemente, fünf Sinne, sieben Planeten und neun Himmel. Die Seele und das Herz der ganzen Welt in deren Mitte. Wasser, Luft, Wind und Feuer transzendieren das gesamte Dasein und offenbaren das Werdende in dem Spiegel des Gewordenen.

Ich kann plötzlich Stimmen hören, die stumm sind; ich bemerke einen Strahl, wie er das dunkle Himmelszelt erhellt; ich rieche das süße Odeur der Blumen; ich schmecke die Bitterkeit der Einsamkeit und berühre beinahe die Zeitlosigkeit.

Die Sonne geht unter, der Mond ist erst am Aufgehen. Merkur, Venus, Mars, Jupiter und Saturn entzünden Kerzen für einen verlorenen Wallfahrer. Mein Fleisch, mein Hirn, meine Knochen verbinden sich zu einer neuen Entität. Kochendes Blut rinnt durch meine Adern, färbt meine Haut und Haare in Amaranthrot.

Ich suche nach einem Refugium für meine Erlösung; versuche von der Nichtigkeit zu fliehen und hoffe darauf, den Schlüssel zu entdecken. Die Sterne scheinen in der Dunkelheit, fegen den Sand von meinem Pfad fort. Ich bin wie ein Staubpartikel, das umherdriftet in einer Welt von Dualitäten und nach Leidenschaft, Zufriedenheit und Genügsamkeit lechzt. Und ich finde keine Ruhe.


И КАЖЕТСЯ, БЫЛО ХОЛОДНО, и кажется, шел снег. На фоне одичавшего сада, кружась в затейливом танце, падали снежинки на удивленные красные розы, присыпали их лепестки серебряной инкрустацией зимы. Паутина холода ложилась на синеву васильков и укрывала искрящимися осколками льда печальные маки у низкого забора. Испуганно перешептывались цветы яблони в порыве ветра. На голой земле таял снег и собирался по всему двору в маленькие лужицы. В ветвях кустарников сидели нахохлившись синицы и жаловались недовольной трелью на перипетии погоды.

И были губы, едва касающиеся жаждущих губ, зажигающие испепеляющий огонь страсти и доводящие кровь до кипения; и сливались души в бесконечном поцелуе, и тонули взгляды в омуте безмолвного понимания; горячее дыхание становилось глухим вздохом, нежные руки ласкали разгоряченную плоть. А я никогда не видела снега в конце мая.

И кажется, у нас не было будущего, и кажется, мы все еще любили друг друга — разделенные мутным оконным стеклом.