Случайность — псевдоним Бога

КОГДА МЫ С МАЙКОМ были юными 30-летними девочками, у нас помутился разум. Мы только-только вновь обрели друг друга. Майк покинул армию. Я приняла решение вернуться из Рима в Берлин. Мы жили на одну зарплату, случайные доходы и сезонные заработки. Подчас нам мерещилось беспробудно тусклое будущее, но под рукой у нас были две души, которые рвались из груди от одного лишь случайного прикосновения и два тела, которые идеально дополняли друг друга, тянулись друг к другу и изнывали от желания быть друг в друге. А поскольку Бог любит безумцев, он решил скрасить нашу жизнь чудесами.

Бог случайно познакомил нас через знакомых с обходительным, благовоспитанным, проницательным каменным домом. Это была любовь с первого взгляда. Крыша дома прохудилась, в комнаты через черные дыры улыбалась с небес луна и подмигивали любопытные звезды. После дождя комнаты становились диковинными лагунами, а в зимнее время превращались в хрустальные владения Снежной Королевы. Осенью в комнатах шел листопад, а по весне возвращались на гнездовье аисты. Оконные стекла были разбиты, оконные рамы — украдены, двери сняты с петель, лампы выкручены; дымоход засорился, а канализационные трубы забились. В доме обрели временную обитель одинокий ветер да черный одноглазый кот.

Дом-Солярис, дом-призрак, дом-руина. Дом с удивительной интенсивностью иллюстрировал наш эмоциональный мир и воспроизводил состояние наших душ — at that point in time. Он покорил наши сердца одним своим существованием. Это был Наш Дом.

Мы не долго думали, собрали все золотые флорентийские флорины до последнего и подарили мне на день рождения поместье, главной усадьбой которой был Наш Дом. В роскошное приданное Нашего Дома входили сараи, конюшня, зерновой амбар, фруктовый сад, пруд и лес. Это было честно и логично, как дубовая роща после ливня: я с раннего девичества мечтала о винограднике.

***
А поскольку Бог щедр и милостив в своей любви к безумцам, Он загадочно ухмыльнулся и представил нам ясноглазую, грациозную, чуждую почти всего земного фата-моргану по имени Кэтрин.

Кейт выросла в живописном Байройте на берегу реки Майн. Она успешно закончила гимназию и начала изучать историю театрального искусства в Мюнхенском университете Людвига-Максимилиана. Когда Кейт привела в гости первую подругу, родители выгнали ее из дому. Не будь Кейт бесшабашной и отчаянной, у нее бы опустились руки, но Кейт не знает страха. Не прошло и двенадцати часов, как она стояла на перроне вокзала Берлин-Шарлоттенбург. В кармане — семьдесят евро.

Мы познакомились шесть лет спустя. К тому времени Кейт успела поработать няней, горничной, уборщицей, продавщицей в супермаркете, ассистенткой в антикварном магазине, на киностудии Бабельсберг и в театре. В тот судьбоносный день Кейт расцвела мне навстречу ослепительной улыбкой в зеркале парикмахерского салона. Мы стояли возле рецепциониста. „Кто это?“ — ревниво толкнул меня в бок Майк. „Откуда я знаю?“ — злобно буркнула я. Мои очки лежали на подоконнике в Нашем Доме.

Через пару недель после знакомства мы переехали в Кройцберг в четырехкомнатную квартиру, которая располагалась в невысоком доме, затерянном во внутреннем дворике старых шестиэтажных домов. Над нами жила вредная грымза с самой немецкой из всех немецких фамилий Frau Deutsch, напротив нас — семья с тремя детьми. Архитектор дома был сумасшедшим. Душ, туалет и кухню наших соседей он приютил в холле, в маленькой комнатушке под лестницей.

Нам досталась привилегированная квартира. На входе нашему глазу открывались прихожая и кухня — одна комната. Из двери в дверь мы peu à peu попадали сначала в гостиную, столовую, библиотеку и рабочий кабинет — вторая комната, затем в гардеробную и спальную Кейт — третья комната, затем в нашу спальную — четвертая комната. Открытая дверь нашей спальной являла оку жаждущего одиночества скитальца благословенную внутреннюю ванную. В нашей спальной не было ни одного окна. Коридоры в квартире отсутствовали. Мы были неприлично счастливы.

***
По приходе домой Майк привычно дал о себе знать: „Baby, I’m home. Get rid of your clothes„, — скинул всю одежду и зашел в гостиную/столовую/библиотеку/рабочий кабинет. Кровь Майка циркулировала в теле со скоростью света, его голова была безмятежно пуста. На диване возле Коти и Феди, подогнув под себя левую ногу и покачивая правой ногой, сидела Кейт, читала газету и витала в облаках.

„Э-э-э, Кэтрин“, — смутился Майк. „О-о-о, Майкл, респект“, — улыбнулась Кейт. В этот момент ей показалось, что ситуация требует особенной торжественности и социальных конвенций. Она протянула руку к столику, взяла чашечку, отставила мизинец, вежливо кивнула головой и отпила глоток зеленого чая, совершенно упустив из виду, какой он горячий.

В Майке тем временем проснулись две души, и обе не в ладах друг с другом. Одна душа металась в раздумьях о базовом рефлексе „бежать или сражаться“. В другой душе звенели эхом бабушкины слова: „Миша, мы идем по жизни с высоко поднятой головой„. Майк повернулся к Кейт вполоборота, поднял вверх указательный палец, тихо прошелестел: „Just a sec“, — и вышел в прихожую/кухню. В прихожей/кухне Майк собрал свои вещи, вдохнул, выдохнул, высоко поднял голову, сделал первый шаг, сделал второй шаг, преисполнился достоинства и молча прошел мимо Кейт, Коти и Феди в спальную.

После этого удивительного происшествия Котя и Федя еще долго нервно моргали, терли лапами глаза и обменивались многозначительными взглядами, а Кейт сидела на диване, не обращая внимание на чувство дискомфорта в левой ноге и забыв про правую ногу. Она задумчиво поглощала эклер за эклером, вытирала с подбородка ванильный крем и бормотала: „Bezaubernd. Einfach nur bezaubernd.“

Больше Майка голым никто не видел.

Этот тревожный период своей жизни Кейт часто вспоминает, распахивает огромные серые глаза, цепляется мертвой хваткой в предплечье собеседника и бормочет: „Oh my God, I’ve heard things. Oh my God, I’ve seen things.“

Advertisements