Самайн

CНЕГ ВЫПАЛ НЕОЖИДАННО В ночь перед праздником Всех Святых.

Снег – арабеска, снег – ковер с дивными орнаментами Востока, изготовленный мастерами в знаменитых ткацких Исфахана из нитей серебра, топаза и бирюзы. Снег обнимает погрустневшие после сбора пшеницы поля, секретничает с хохлатыми воробьями на крышах зданий, переговаривается с ветром и задорно напоминает осени, что ее время подходит к концу и скоро надменная зима завладеет всем краем: зима с холодными днями и мрачными ночами, морозными узорами на стеклах домов и толстым слоем льда на лесных озерах.

Луна бросает удивленные взгляды на побелевший лик земли, мерзнет и кутается в дымчатых облаках. Звезды мерцают самоцветами на темном полотне небес. Воздух звенит хрусталем.

На виноградниках горят огни. Негодующие тролли прозорливо бегают между лозами, подбрасывают в пламя березовые поленья и собирают гроздья испуганного инеем винограда. Они забрасывают полные корзины на спину и несут их в винный погреб. Непривычные к яркому свету тролли щурятся, шушукаются и с недоверием поглядывают на наглых воронов, собравшихся всей стаей на грядке с тыквами. Вороны надеются на богатую добычу.

Громадные окна дома зияют мертвыми черепами на фоне светлого каменного фасада с шестью колоннами, и лишь огонек лампады в мансарде заставляет предположить, что в доме не все спят.

Ив оборачивается, услышав скрипящий звук дубовой двери. На пороге стоит черный персидский кот по имени Аттариб. Он сверкает устало глазами, берет со стола у бархатной софы бутылку шотландского виски, наливает себе в стакан золотистой жидкости, стаскивает с шеи полосатый шарф и плюхается на диван рядом с хозяйкой. «Почти закончили», – шепчет он едва слышно и выпивает до дна согревающий напиток. – Не знаю, что скажет поутру винодел».

Ив погружается в размышление. Она ласково поглаживает за ухом своего советника и смотрит в окно на догорающие огни. Уличный шум затихает. Усталые тролли плетутся по тропинке к дому, чешут круглые брюшки.

А где-то на горизонте просыпается рассвет и разбавляет ночь тусклой палитрой масляных красок.

***
B библиотеке темно. Многоярусные стеллажи с древними свитками, рукописями и инкунабулами занимают три стены. Стеллажи тянутся к высокому потолку, обитому сиреневым атласом с рисунком филигранной резеды. Свечи в канделябрах на мраморном камине мерцают, и тисненные корочки старых книг и хрустальные подвески светильника зажигаются слабыми огоньками.

Тусклый свет льется елейным потоком, находит свой путь сквозь узкую щель между тяжелыми бархатными портьерами к картине в резной раме, которая висит между стеллажами. Красивая женщина смотрит пристально на посетителя, не видя, она задумалась, она совсем не моргает. Ее волосы уложены в высокую прическу, которую поддерживают жемчужные нити, непослушные локоны выбиваются из композиции замысловатой прически и падают золотистыми прядями на плечи.

Ив закрывает за собой дверь, позволяет сонным глазам привыкнуть к сумраку. Не считая уютной столовой и опочивальни, библиотека – ее любимое место в доме. На столе царит беспорядок. Ив осматривает мельком ворохи книг, фолианты и ветхие папирусы, заботливо развернутые Аттарибом, листок бумаги с несколькими строками, написанными небрежным женским почерком, едва слышно вздыхает и подходит к окну. В деревне – кромешная тьма.

„Святая ночь!“ – улыбается Ив, вспоминает тщательные подготовки к празднику: традиционные гадания с орехами, символами мудрости; угощение гостей спелыми яблоками в томном предвкушении рая, где ушедшие наслаждаются долгожданным бессмертием, вкусив фрукты святого древа; ароматный запах печенья в форме маленьких рогов в память бога лета, победившего в майской битве, но обманутого и заманенного в ловушку богом зимы, повелителем смерти Самайном, который каждый год теряет свои рога, вынужденный возвратиться в Потусторонний мир.

Три дня прощался бог-солнце с миром, сраженный рукой своего приемника, хозяина непорядка и хаоса. Он не смог одарить теплом черное, как сажа, небо, не согрел дыхание северного ветра, когда пришло время ушедшего переступать порог в иной мир. В эту ночь уставший шар солнца тонет в водах горизонта и темнота застилает кружевом туманные берега Изумрудного острова. И открываются литые ворота потустороннего мира, и Силы хаоса вступают в Царство порядка. Граница двух миров размывается и настоящее сливается с минувшим. По земле блуждают души умерших и тех, кто не должен был родиться. Они возвращаются к местам, где раньше жили.

У подножья горы загорается первый костер. Жители села ступают осторожно по протоптанным дорожкам, несут с собой лучшие дары, воздают почести силам натуры – темноте и свету, ночи и дню, холоду и жаре, смерти и жизни.

Самайн, праздник мертвых.

Advertisements

Про киноа и болотных троллей

СИНЕГЛАЗАЯ ЭЛЬФА ЭДЕН ПОШЛА в детский сад, заговорила по-немецки и научилась врать.

Склоняется к Майклу, доверительно шепчет ему на ухо: „Папа, я тебе это есть не советую“ – и делает большие глаза. Как это „не советую“? Это же мой коронный салат из киноа! В ней же больше рибофлавина, чем в пшенице и рисе. Она же прекрасный источник цельного растительного белка. А лизин? а токоферол? а магний и железо?

Склоняется к Китти, громко и отчетливо произносит: „Китти, ты – болотный тролль!“ Китти насуплено моргает, стесняется и краснеет.

***
Ладно, Китти, и правда, еще тот болотный тролль, но зачем надо былo разоблачать вкусовые качества киноа?

Ярмарка в Пфаффенгофене

ЯРМАРКА В ПФАФФЕНГОФЕНЕ. ТОРГОВОГО ЛЮДУ ПОНАЕХАЛО. По всей деревушке, словно грибы из земли, выросли разноцветные палатки, шатры, сколоченные на скорую руку лавочки. Товары разнообразные: меха горностая, белоснежный песец, рыжие лисы; для знатоков – амурский тигр и бенгальский барс. Поймает пристав, оштрафует купца, но больно соблазн велик – местные барыни огромные деньги платят за диковинную шкуру, дабы перещеголять на балу в новом сезоне ненавистную соперницу своими нарядами, досадить любовнице вероломного супруга. Здесь же платья, сарафаны, корсеты, юбки на кринолинах: из роскошного бархата, помпезного шелка, блестящей персидской парчи и итальянского атласа; украшения из золота, драгоценные камни; шляпы, веера, батистовые платочки, тонкие чулки с отливом и туфли на любой вкус.

Неподалеку расположились бакалейщики и кондитеры. Воздух пропитан пряностями и эфирными маслами. В продаже укроп и кориандр, гвоздика и ваниль, имбирь и душица; ценные масла и благовонные бальзамы, изготовленные из амириса, жасминовой гордении, розового дерева, и лаванды; лучшие шампуни из цветов нероли, тагетеса, фиалки и боронии.

В кондитерской толпится народ. В витринах громоздятся заварные пирожные с кремом, сдобные булочки, пахнущие корицей, покрытые апельсиновой глазурью, шоколадные и бисквитные пироги, украшенные розами и пурпурными сердцами, рулеты с фруктовой начинкой, ватрушки с творогом и вареньем, торты из слоеного теста с кремом. Глаза разбегаются при виде лакомств и хочется всего попробовать.

Довольные и немного утомившиеся посетители расположились в плетенных креслах да на скамьях, попивают кофе, наблюдают за суетой, укрывшись в тени вековых дубов.

Здесь же неподалеку карусели. Бегает детвора, лакомится сахарной ватой, мятными леденцами и мороженым.

„К гадалке зайду… – Мадлен на секунду задумалась, приоткрыла полог шатра и заглянула внутрь. Молодая гадалка в длинной юбке и белой блузке с глубоким вырезом сидела возле столика с хрустальным шаром и с аппетитом поглощала эклер. – Бред! Я не верю в предсказания…“ – Мадлен резко развернулась и заспешила к выходу.

***
Куплены бутылка анисовой водки, малосольные огурцы, черный хлеб, лук и селедка. У молодежи – свои планы на вечер. Ярко горит костер, отгоняет назойливых комаров. Со стороны ярмарки доносится музыка. Молоденькая белобрысая девушка с тонкими косичками и двое верзил в мешковатых джинсах и светлых майках, обтягивающих их тугие животы, неуверенно дергаются в такт музыки, поблескивают лысины. Мадлен старается подавить в себе желание рассмеяться. Танцоры смешны и нелепы.

– Ты, никак, не из наших? Чернявая какая… – Парень, развалившийся на траве под березой, дожевывает огурец и меланхолично рассматривает ее левую ногу, на которой поблескивает тоненькой змейкой цепочка.

– Нет, я не из ваших. Я с реки Геймбрук. Знаешь Касталионов?

Парень давится, захлебывается своим напитком и долго, надрывно кашляет. Наконец, справившись с собой, заговорщически приближается к Мадлен, наклоняется и шепчет ей на ухо:

– У вас там… на болотах… чертовщина водится…

– Чертовщина водится?.. – Мадлен застывает. В ее мыслях одна картина сменяет другую: ей вспоминаются частый посетитель Татьяны Таддеус Квадрупель; кот, говорящий на шести языках и уверяющий, что он – инкарнация императора Барбароссы и не позволит себя угнетать; звонкий смех, шорохи и приглушенные звуки патефона, которые каждую ночь доносятся с чердака; странное поведение кузины и ее назойливое желание найти клад, единственным свидетелем места нахождения которого является все тот же сомнительный Квадрупель. И круг замыкается. Мадлен мерзнет, ежится, кутается в тонкую куртку, затем смело впивается взглядом в собеседника: – Чертовщина? Вздор какой!

– Нет, ты напрасно не веришь! – убеждает ее парень. От него несет полынью и алкоголем. – Порой зло так твоей душой овладеет, что ты больше не замечаешь его чар. Чудеса в деревне какие творятся! Земля перелопачена. Грязь. Ямы. Возвращаемся мы надысь с именин, темень вокруг, а в лесу кто-то воет… Протяжно воет, уныло… Тоска за сердце берет. Холодно. Словно железный обруч душу сжал. Чисто вурдалаки… Мы перепугались, без оглядки километра три сломя голову неслись.

Мадлен тоскует и отводит взгляд в сторону. Доверительная беседа начинает ее раздражать. Парень, представившийся Фридолином и выпивающий стопку облепиховой наливки за стопкой, настаивает на своем:

– Или вот еще, Дарина… старая княгиня… ведьмой была! Мне дед на ночь истории рассказывал. Он конюхом у них служил… всё видел…

– … и на метле летал, юнцов соблазнял, в искушение вводил?..

– Не остри… – усмехается Фридолин, – сейчас смеешься, а после пожалеешь, будешь слезы проливать…

До рассвета еще три часа.