Майдорфский Вавилон

НА УЛИЦЕ УЖЕ СТАНОВИЛОСЬ прохладно. Майский день клонился к закату. Разноцветные тюльпаны, лилии и нарциссы красовались в лучах вешнего солнца и предавали городу особый шарм. Можно было прямиком отправиться домой, не дожидаясь трамвая, робко ступать по охлажденным камням тротуара, любоваться лужайками и наслаждаться запахом каштанов, расположившихся ровными рядами вдоль дороги. И если ей сегодня повезет, и на улице не будет случайных прохожих, то можно даже попробовать сорвать пару цветущих свечей, которые растут так высоко. Татьяна заметила, что если каштановые свечи сразу же поставить в свежую воду, то они некоторое время не завянут и будут расточать по всей квартире ни с чем не сравнимый аромат.

Не так давно Татьяна получила наследство. Неожиданным наследством она осталась весьма довольна: пятикомнатным мезонетом под самой крышей из красного кирпича, с видом на фруктовый сад и высокую колокольню пустующей гугенотской церкви из тех давно минувших дней, когда в Майдорфе жили заезжие купцы и торговцы из Европы, и в узких переулках, лабиринтах, запутанных переходах квартала раздавалась иноземная речь: певучая итальянская, шероховатая польская, грубоватая арабская, звонкая португальская, древняя ирландская и поэтичная персидская — почти что Вавилонское столпотворение.

Из французов в квартале остались лишь старый сапожник-вдовец, господин Тьери, да владелица кондитерской на углу Венецианского проспекта, супруга бывшего архивара библиотеки господина Эбера, покинувшего свою благоверную и поспешно уехавшего на золотые прииски искать свое запоздалое счастье с молоденькой, ветреной мадемуазель Каплан. Госпожа Эбер, полная веселая женщина с густой копной медных волос и веснушками по всему телу, особо не переживала. Узнав про любовные похождения супруга, она подала ему на ужин позавчерашний рыбный суп, выгнала спать на крыльцо, всплакнула, задумалась о целесообразности пролитых по изменнику слез и быстро успокоилась — и даже воспрянула духом.

Госпожа Эбер помогла господину Эберу собрать вещи, уложила в изношенные чемоданы пальто и меховые шапки, купила два дешевых билета до Аляски, помахала рукой с перрона и завела себе из местных студентов трeх любовников: долговязого застенчивого Брайана с голубыми, как небосвод, глазами, придурковатого остолопа Вацлава из Варшавы и подмастерья господина Тьери, смешливого Оскара, такого же веснушчатого, как и она сама. С тех пор жизнь госпожи Эбер стала налаживаться, она похорошела, была всегда приветлива и разговорчива.

Итальянцев представлял неизменный патер Джиовинаццо. У прихожан католической церкви часто складывалось впечатление, что патер Джиовинаццо совсем не старел; время, обращавшее земные бренности в прах, обходило его стороной и даже слегка побаивалось. Уже больше сорока лет он возглавлял католическую общину города, но выглядел все таким же бодрым и неутомимым, как в первый день по прибытии в Майдорф. Патер Джиовинаццо крестил, венчал и отпевал. Он был высоким, худым стариком в черной сутане и модных ботинках, обутых на полосатые носки грубой шерсти. Ботинки патер Джиовинаццо заказывал у господина Тьери, носки вязала сестра Элизабет.

В свободное время патер обычно сидел на лавочке в сени церкви, вел теологические беседы с котами и дворнягами или кормил хлебными крошками голубей. Но не в тот вечер, в тот вечер лавочка так и осталась пустой, а голодные животные — без занимательного рассказа о далекой родине патера Джиовинаццо Сицилии.