Ночные призраки

СУМЕРЕЧНЫЙ МИР ПРОСЫПАЛСЯ. ТИХО зашелестела листва деревьев, заухал филин, а в траве пробудились цикады и затянули свои вечные псаломы, уныло застрекотали. Старики рассказывают, что виной тому послужил Зевс: давным-давно по просьбе рассеянной Эос он сделал Титона бессмертным, но не одарил его вечной молодостью. Времена незаметно пролетали, безвозвратно терялись в водовороте ушедших в прошлое событий, а обольстительный отрок всё старел и дряхлел. Разум его помутился, огонь очей потускнел, глубина голоса истощилась, а красота лика завяла, покрываясь сетью морщин, — вскоре он совсем ссохся и превратился в цикаду.

„Вот и верь женским чарам, — фыркнул презрительно Фридрих. — Ветряные создания, достойные дщери Евы! Они чаруют безумца мимолетным мгновением наслаждения, мигом трепетной страсти и пылкого томления; искусно завлекают его в свои сети, сплетенные из коварства и притворной любви; вдоволь насыщаются нектаром жизни и бросают изнеможенного возлюбленного на произвол судьбы…“

„Пожалуй, я — нигилист“, — гордо подумал шкодливый кот, любивший покрасоваться и впечатлить, пусть даже никто этого не видел.

Фридрих прислушался к тихой беседе призраков и задумался: „В этом сказочном краю всё возможно, здесь нет пределов фантазии“, — поэтому он нисколько не удивился, когда признал в ночных гостях, потревоживших его покой, Алоизия Руппельфукса и Лошадь. Фридрих прокрался к столу, отведал блинов со сметаной, закусил красной икрой и притаился за стволом кипариса.

Алоизий был на удивление бледен и растерян. Его волосы слегка спутались, темный костюм помялся, а на ноге красовался полосатый ботинок с дырявой пяткой. Лошадь, как ни в чем не бывало, вязала белый носок. В медном свете луны она была невероятно красива: густая грива, шелковистые бока, роскошный хвост. Глаза Лошади, два черных граната, поблескивали в темноте и горели неудержимым огнем истины.

— Нет, судьбы не существует, — настаивал цинично Руппельфукс. — Какую чушь, Вы, сударыня, несете! Н-е в-е-р-ю. Не верю, право. Я всегда стремился к идеалам нравственности, никогда не просил помощи, не зависел от благосклонности меценатов, не надеялся на Всевышнего. Если бы существовал концепт предначертанной судьбы, то жизнь потерялала бы всякий смысл. Я придерживаюсь мнения представителей немецкой философии. Мне близок Иммануил Кант с его понятием свободной воли личности. Я сам решаю, какой оборот принимает моя судьба. Захочу — пойду по этой дороге, захочу — по той…

— Ты погоди, Алоизий, какой ты прыткий! Не спорь и не горячись. У тебя еще есть время во всем разобраться. Ты успеешь познать истину, понять, по какой дороге ты пошел… где плутал… к каким истокам прикоснулся… — Лошадь замолчала, подыскивая слова, — эти силы, Алоизий, не явные, не всяк способен к их созерцанию, — спокойно объясняла она. — Человеку кажется, что он одинок, что его нога ступает по краю пропасти, один шаг — и его поглотит бездна, завладеет мыслью, вздохом, пронзит своим холодом сердце и покроет душу вечным льдом; а в следующий момент вдруг расходятся тучи и путь становится ясней, воля — крепче.

— Гроза прошла, — ухмыльнулся недобро Руппельфукс. — Вы из кудесников, дражайшая?

Лошадь вздохнула, бросила в сторону скабрезного собеседника строгий взгляд и спокойно продолжила:

— Мы не всегда понимаем истинную причину происшествий. Скрытый смысл частенько остается недоступным уму, значительные аспекты ускользают взгляду, ничтожности становятся сверхценной идеей. Вот, к примеру, Фридрих…

Фридрих выглянул из-за дерева, недоверчиво покрутил головой и решил, что прятаться нет смысла: „Всё-то она знает, обо всем имеет свое мнение, какая пренеприятнейшая особа“. Он горделиво задрал хвост, покинул свое убежище и присоединился к дискуссии, усевшись на всякий случай подальше от Руппельфукса.

Руппельфукс покосился: „Только кота в этой абсурдной беседе не хватало“.

— Вот, к примеру, Фридрих — Лошадь кивнула в сторону любопытного кота, — вспомнил легенду о цикадах, рассудил по сути проблематику меланхолии и коварства, но впопыхах не заметил, что порой цикады являются еще и символом бессмертия, предвестниками потусторонней жизни…

Фридрих убедительно закивал, а Руппельфукс вконец рассердился и хотел возразить, как вдруг Лошадь заметила бледного юношу, облаченного в белые одеяния.

— Эх, опять я заболталась, а время торопится, время не стоит на месте. Вот и Эсраил с эликсиром забвения. Пора, Алоизий, пора!

И тут Фридрих проснулся…

Advertisements