Фридрих и Гертруда

МРАК ОПУСКАЛСЯ НА ДОЛИНУ сизым туманом. Медленно темнело небо. Вот уже замерцали первые звезды, а в тишине ночи взошёл тонкий серп месяца и осветил зеркальную поверхность реки. Скоро новолуние. В лесу, укрывшись в своих норах и берлогах, засыпали звери под сладкую мелодию соловьев. В Майдорфе отправлялись на покой и люди. Некоторые из них погружались в царство сновидений едва коснувшись головой мягкой подушки, другие долго ворочались и не могли уснуть, а во сне их мучили кошмары и страх пред грядущим днем.

В апартаменте Алоизия Руппельфукса играла громкая музыка. Со стороны могло показаться, что обычно угрюмый житель этого странного дома празднует радостное событие, но такой вывод ошибочен. Господин Руппельфукс ни о чем не подозревал.

На старой кровати, с бокалом коктейля в одной лапе и сборником стихотворений хозяина в другой, прыгал Фридрих, привередливый кот Руппельфукса, и хохотал, порой даже истерически повизгивал: „Ой, не могу… Ой, батюшки, стыд-то какой… Мать честная, да Вы еще тот юморист, сударь!“ — и снова погружался в чтение.

Из норки возле дивана выглянула мышь и с укором поглядела на соседа. „Опять напился окаянный“, — процедила она сквозь зубы и устремилась к добыче. Мышь бросила вороватый взгляд в сторону развалившегося на кровати кота и привычным жестом вытащила кусочек сыра. Ржавый механизм мышеловки сработал поздно и поймал лишь пустоту. Фридрих зашевелился.

— Гертруда, встану — хвост оторву, — пригрозил он лениво. — Или ухо отгрызу. Объясню тебе, так сказать, наглядно, кто стоит на верхушке эволюционной лестницы.

— Не смеши тараканов, — огрызнулась мышь и деловито потащила за собой ужин.

— А вот и встану… полежу маленько и встану… Стыда у тебя нет, Гертруда, совсем обнаглела! — значительно произнес он, вульгарно икнул и принялся изучать узоры трещин на потемневших стенах.

— Не надорвись, Рыжий, — протянула лукаво мышь и скрылась в норке, откуда донесся ее звонкий смех.

Фридрих обиженно засопел, повернулся на левый бок и сполз с кровати. Голова слегка кружилась, а живот сводило от голода. Кот почесал пятку и поковылял на первый этаж.

„Сокращу-ка я путь, — здраво пораскинул он мозгами и полез по привычке на перила. — Почти что американские горки…“

Американских горок Фридрих никогда не видел, но представлял их себе именно такими: высокими, опасными, с крутыми поворотами. „…и лакированными“, — подумалось почему-то, но подумалось поздно. Когти Фридриха заскользили по гладкому дереву, не находя опоры. Если бы Алоизий застал своего кота в полете, то несомненно удивился бы, но он блистал своим отсутствием.

Владелец издательского дома был необычайно возбужден в этот вечер: долго мылся в душе, напевая мотивы любимых песен; перемерил всю одежду и начистил свои парадные туфли. Он спешил на встречу с таинственной обольстительницей, которая прислала ему послание, полное чувственного пыла. Послание сулило наслаждений, а огрубевшему сердцу Алоизия очень хотелось женской ласки и тепла. Он поборол сомнения, купил букет красных роз и отправился на свидание, наивно доверяя любимому животному.

Мимо трюмо в коридоре Фридрих пролетел военным истребителем. „Приземлиться бы не мешало“, — в который раз находчиво рассудил он и на лету вцепился когтями в край стоящего у окна комода. Где-то там, наверху, что-то подозрительно затрещало; ветхая кружевная скатерть поддалась весу кота, и он плашмя плюхнулся на коврик.

„Завяжу, ей-богу, завяжу“, — поклялся он, неуклюже поднимаясь с пола, и не заметил стеклянной вазы, падающей вниз с прочими безделушками, которые хранились на комоде. От неожиданности Фридрих вздрогнул, печально оглядел место происшествия и замел осколки под лестницу. „Старье… китч… так даже лучше. Места больше, пыли меньше“.

Он успокоил себя и, пошатываясь, поплелся на кухню.

Advertisements