Фридрих и Гертруда

МРАК ОПУСКАЛСЯ НА ДОЛИНУ сизым туманом. Медленно темнело небо. Вот уже замерцали первые звезды, а в тишине ночи взошёл тонкий серп месяца и осветил зеркальную поверхность реки. Скоро новолуние. В лесу, укрывшись в своих норах и берлогах, засыпали звери под сладкую мелодию соловьев. В Майдорфе отправлялись на покой и люди. Некоторые из них погружались в царство сновидений едва коснувшись головой мягкой подушки, другие долго ворочались и не могли уснуть, а во сне их мучили кошмары и страх пред грядущим днем.

В апартаменте Алоизия Руппельфукса играла громкая музыка. Со стороны могло показаться, что обычно угрюмый житель этого странного дома празднует радостное событие, но такой вывод ошибочен. Господин Руппельфукс ни о чем не подозревал.

На старой кровати, с бокалом коктейля в одной лапе и сборником стихотворений хозяина в другой, прыгал Фридрих, привередливый кот Руппельфукса, и хохотал, порой даже истерически повизгивал: „Ой, не могу… Ой, батюшки, стыд-то какой… Мать честная, да Вы еще тот юморист, сударь!“ — и снова погружался в чтение.

Из норки возле дивана выглянула мышь и с укором поглядела на соседа. „Опять напился окаянный“, — процедила она сквозь зубы и устремилась к добыче. Мышь бросила вороватый взгляд в сторону развалившегося на кровати кота и привычным жестом вытащила кусочек сыра. Ржавый механизм мышеловки сработал поздно и поймал лишь пустоту. Фридрих зашевелился.

— Гертруда, встану — хвост оторву, — пригрозил он лениво. — Или ухо отгрызу. Объясню тебе, так сказать, наглядно, кто стоит на верхушке эволюционной лестницы.

— Не смеши тараканов, — огрызнулась мышь и деловито потащила за собой ужин.

— А вот и встану… полежу маленько и встану… Стыда у тебя нет, Гертруда, совсем обнаглела! — значительно произнес он, вульгарно икнул и принялся изучать узоры трещин на потемневших стенах.

— Не надорвись, Рыжий, — протянула лукаво мышь и скрылась в норке, откуда донесся ее звонкий смех.

Фридрих обиженно засопел, повернулся на левый бок и сполз с кровати. Голова слегка кружилась, а живот сводило от голода. Кот почесал пятку и поковылял на первый этаж.

„Сокращу-ка я путь, — здраво пораскинул он мозгами и полез по привычке на перила. — Почти что американские горки…“

Американских горок Фридрих никогда не видел, но представлял их себе именно такими: высокими, опасными, с крутыми поворотами. „…и лакированными“, — подумалось почему-то, но подумалось поздно. Когти Фридриха заскользили по гладкому дереву, не находя опоры. Если бы Алоизий застал своего кота в полете, то несомненно удивился бы, но он блистал своим отсутствием.

Владелец издательского дома был необычайно возбужден в этот вечер: долго мылся в душе, напевая мотивы любимых песен; перемерил всю одежду и начистил свои парадные туфли. Он спешил на встречу с таинственной обольстительницей, которая прислала ему послание, полное чувственного пыла. Послание сулило наслаждений, а огрубевшему сердцу Алоизия очень хотелось женской ласки и тепла. Он поборол сомнения, купил букет красных роз и отправился на свидание, наивно доверяя любимому животному.

Мимо трюмо в коридоре Фридрих пролетел военным истребителем. „Приземлиться бы не мешало“, — в который раз находчиво рассудил он и на лету вцепился когтями в край стоящего у окна комода. Где-то там, наверху, что-то подозрительно затрещало; ветхая кружевная скатерть поддалась весу кота, и он плашмя плюхнулся на коврик.

„Завяжу, ей-богу, завяжу“, — поклялся он, неуклюже поднимаясь с пола, и не заметил стеклянной вазы, падающей вниз с прочими безделушками, которые хранились на комоде. От неожиданности Фридрих вздрогнул, печально оглядел место происшествия и замел осколки под лестницу. „Старье… китч… так даже лучше. Места больше, пыли меньше“.

Он успокоил себя и, пошатываясь, поплелся на кухню.

Advertisements

Татьяна Касталион

ТАТЬЯНА ХИХИКНУЛА И БЕРЕЖНО провела по воротнику белой шубы. „Я её заслужила“, — подумала она и отхлебнула из рюмки глоток отменного французского коньяка. „И не стыдно?“ — пыталась логически аргументировать совесть. — „Помалкивай, дуреха! — парировала Татьяна. — Придут гринписовцы, я тебя первую на научные эксперименты отдам. Больно ты умная стала“. Совесть призадумалась и погрузилась в длительное молчание. Кому хочется, чтоб его сдали на научные эксперименты? А Татьяна могла, совесть это понимала, Татьяна запросто могла. Совесть звали фрейлейн Косима, но она предпочитала оставаться в тени, поэтому этого никто не знал.

Вторник — унылый день, а впереди еще целая неделя. Работать не хотелось совсем. Наступала весна, весна с душистым воздухом, лазурным небом, распускающейся листвой деревьев и прохладным вечерним дождем. По утрам мороз все еще покрывал лужи тонким слоем льда, но к полудню выходило солнце и согревало все своим теплом. На березе под окном устроились два белогрудых голубя и тихо ворковали. „Интересно, а можно ли с голубями…“ — подумала Татьяна, но быстро отсеяла эту идею. С голубями не так отрадно, другое дело — пингвины. Есть в этом времяпровождении что-то томное, аристократическое.

Татьяна была и впрямь аристократкой. Урожденная княжна Касталион из старинного франкского рода. Иногда Татьяна даже скучала по былым временам, свидетельницей которых она была лишь по красочным рассказам своей бабушки, годами умудренной княгини Александры, да по старым, поблекшим фотографиям из семейных альбомов. „От бала я сейчас, пожалуй, не отказалась бы“, — лениво подумала Татьяна и вернулась к столу. Ее ждали два романа и груда присланных дилетантами рукописей. Работать все еще не хотелось.

Издательский дом „Руппельфукс“ располагался на Липовой аллее в том же здании, что и муниципалитет. Бюро были уютные, а вид на город и вырисовывающийся вдали горный хребет ошеломлял. Татьяна взяла в руки карандаш и принялась рассеянно редактировать очередную главу произведения, когда раздался звонок телефона.

— Касталион, издательство „Руппельфукс“, — сказала она привычно, отбросив со лба непослушную прядь волос. Звонил Алоизий Руппельфукс, владелец издательского дома.

Господин Руппельфукс был строгим, но справедливым начальником. Он никогда не делал своим подчиненным поблажки, никого не принимал на работу по знакомству и являлся персоной высоких моральных качеств. Он был невысокого роста, немного полноватым и лысым, чем вызывал у особ прекрасного пола насмешливые улыбки. Романов на рабочем месте Руппельфукс из принципа никогда не заводил, а так хотелось, так хотелось. Он жил в старом доме на окраине Майдорфа в маленьком апартаменте и писал денно и нощно стихи. Иногда он читал их вслух своему черному коту Фридриху, но животное не понимало всей глубины боли и одиночества хозяина. „Какой же ты осел“, — невесело констатировал Руппельфукс и выгонял кота из комнаты. Затем укладывался на старую скрипучую кровать и долго думал о неблагодарности бытия.

На вопросы шефа Татьяна отвечала кратко:

— Нет, господин Руппельфукс, рукопись еще не получила.

— Да, я понимаю, что время подгоняет.

— Хорошо, господин Руппельфукс, я непременно все узнаю.

— Да, прям сейчас. До свидания.

Быстро закончив назойливый разговор, Татьяна задумалась. Время и правда — подгоняло.

Тильда и Уго

ТЕПЛЫЕ ЛУЧИ ВЕШНЕГО СОЛНЦА пробивались сквозь сплетения мозаики на окне и прыгали озорными зайцами в редеющих кудрях ангела. Тильда сладко храпела. Она пристроилась на старом матрасе, брошенном прямо на грязный пол мансарды, завернувшись в сшитое из несметных пестрых лоскутов одеяло. Мятежному ангелу снились прошедшие лета: райские сады, белоснежные облака, хрустальная вода Тигра и хоры небожителей, которые виртуозно выводили меланхоличные напевы, провозглашавшие величие Творца.

Громкий шум голосов прихожан католической общины, собирающихся на мессу в старую церковку и радостное чириканье птиц, не мешали здоровому сну ангела. Повернувшись набок, Тильда пробормотала сквозь сон: „Аллилуйя!“ — и продолжила исполнение своей звучной песни, купаясь в тусклом свете, проникающем через окно в убогое жилище некогда гордого посланника Всевышнего.

Весна вселилась в провинциальный город Майдорф, прогнала хмурость зимы и растопила в горах грязный снег. Цветущие деревья персиков, миндаля и яблонь беспокоил шаловливый ветер. Он нежился в лепестках цветов и разносил по округе душистые запахи, радуя проснувшихся после холодов насекомых. На грядках спели первые ягоды клубники, привлекая взгляды резвящихся детей. На заборе древней церкви сидел соседский кот Фридрих и звучно орал песни, пытаясь поразить своим талантом известную только ему даму сердца.

Из кухни раздавалось журчание стекающей воды, громкие звуки падающей на пол посуды и тихие возгласы недовольства. Уго готовил обед. Резкий запах лука распространялся по всей кухне и, попадая в глаза архангела, заставлял его в который раз зажмуриться. Размешав французский суп, Уго бросил беспокойный взгляд в сторону будильника. Он налил в кувшин ледяной воды и отправился в соседнюю комнату, где он злобно сдернул с окна ветхую занавеску, присел возле храпящей Тильды и начал трясти ее за плечо, тщетно пытаясь разбудить. Тильда спала богатырским сном.

Уго прищурил левый глаз, довольно пропел: „Я тебя пре-дуп-реж-дал…“ — и вылил с видимым удовольствием все содержимое кувшина на безмятежно спящего мятежного ангела. От неожиданности Тильда вскрикнула, вскочила и бросилась защищаться, но быстро оставила свои намерения, когда узнала знакомый знакомый силуэт Уго.

Тильда в тот же миг уловила аромат лукового супа, который она так обожала, сладко потянулась и дала себе зарок, что выждет подходящий момент и непременно припомнит Уго этот день. Убедившись, что полдень уже прошел, Тильда умылась, натянула на свое растолстевшее тело некогда белоснежную тунику и резво отправилась обедать.

Про uнопланетныx шпионов

ДВА МЕСЯЦА НАЗАД МЫ возвращались из зоопарка. Я вышагивала впереди, Рихард шел сзади, размахивая сеткой с яблоками, домовята замыкали шествие. Недалеко от нашего дома на обочине дороги сидел котенок и горестно мяукал. Сердобольная я схватила котенка в охапку, приволокла домой, накормила, напоила, нарекла Екоториной фон Катцeнбург.

Юная Екоторина принюхалась, обжилась и начала расти как на дрожжах. К туалету она быстро привыкла и с видимым удовольствием искала клады, орошала сады, строила песочные замки и минировала тайные тропинки к этим замкам. Две недели назад сложился среди Китти красивый старинный обычай: она смотрит на меня честными глазами, скрещивает лапки, молится своему кошачьему богу — и гадит в угол.

C расстройствa пришлось отдать кошку Китти на воспитание домовенку Энни. „Энни, — наказала я, — в Ваши обязательства входит строгое наблюдение, поглаживание за ушами и кормление подопечной“. Энни подбоченилась, отчаянно гаркнула: „Будем стараться!“ — и взялась за нелегкую, плохо оплачиваемую работу. Дела пошли на лад. Я расслабилась. Позавчера Энни увезли в путешествие на Мальту. Я наивно полагалась на порядочность кошки Китти, а сегодня обнаружила, что это чудовище уже два дня как гадит под тумбу на журналы. Фосфоресцирует она снисходительно в лоток.

У меня от такого расклада вещей выпадают волосы, пропадает аппетит и страдает либидо.

***
Сейчас кошке Китти шесть лет, она давно выросла, вконец обнаглела и обзавелась приятной глазу пышностью. И только недавно я поняла, что никакая это ни кошка, а инопланетный шпион. Подглядывает, подслушивает — и регулярно отправляет депеши в свое далекое кошачье созвездие: на странице, на которой минуту назад красовался свеженький, отредактированный текст стоит лаконичное

qikjhhhhhuuuuuuuonn afffffiiiöoooo +++++ qqqqqqqqqqw ßßßßßßßßß 9999.