Н.Б. Садикова. Беседы с великим Абу Али Ибн Синой.

„ДЛЯ СОХРАНЕНИЯ УПРУГОСТИ ЖЕНСКОЙ груди рекомендуется пореже ходить в баню. Хорошо также действует лекарство, приготовленное из свинцовых белил и комолосской глины, которые берут по 6 г каждого. Все это замешивают на соке семян белены и добавляют немного мастичного масла. Этим составом постоянно смазывают грудь. К груди также прикладывают льняную ткань, смоченную в остуженном настое галлов. Испытанным средством обладает чистая глина с мёдом, которая действует более сильно, если добавить к этому средству хлеба и опия с уксусом.

Хорошую мазь можно приготовить, если взять 40 г чистой глины и 4 г болиголова, а потом добавить уксуса. Или можно взять глины, шлака золота и свинцовых белил, к которым добавляют свежий сок стеблей белены. Этим составом смазывают грудь.

Эффективно применение в данном случае такое средства: берут яиц горных куропаток, ярь-дедянки, смолы стираксового дерева, шлака золота и смазывают этим грудь, предварительно добавив сок подорожника блошного или траву болиголова.

Если же нужно немного уменьшить грудь, то этого можно достичь, используя кумин с корневищем касатика, мёдом и водой. Эту смесь оставляют на груди три дня. Или можно применить болиголов, который держат на груди девять дней.

Кроме этого, эффективным считается такое средство: берут оливкового масла и квасцов. Растарают это до состояния порошка и держат в свинцовой ступке, пока свинец не впитается в смесь. Затем этим составом постоянно смазывают грудь“.

***
Начну, пожалуй, с глины, шлака золота и свинцовых белил.

Advertisements

La sulitati

SIE WAR DA. ICH spürte ihren Blick, wie er sich in meinen Rücken bohrte; ich fühlte ihr Elend nach, denn sie wusste, dass sie jetzt allein zurechtkommen muss; ich empfand ihren Schmerz, ihren stummen Aufschrei, denn sie kannte keine Ruhe. Sie kam, um mir Ade zu sagen. Hochmütig und hoffnungslos blieb sie stehen, erstarrte in der Obhut der Säulen in der Großhalle, wo die Hektik herrschte. Sie war gekleidet in ein schwarzes Cocktailkleid unter langem dunklem Mantel: Enganliegend und tailliert, mit tiefem Dekolleté, über den Schultern durch zwei Streifen gehalten. Eine Kette aus lilienweißen Perlen schimmerte um ihren Hals, ein antiker Armreif am rechten Handgelenk. Elegant und perfekt gestylt, — ein Trugbild der Lebensfreude mit einer zerrissenen Seele darunter. Die Lichter des Flughafens spielten mit ihren kurzen braunen Haaren. Sie hielt einen aquamarinfarbenen Schal aus Kaschmir fest. Heiter und fröhlich, so gar nicht ihrem Gemüt entsprechend.

Ich schaute mich ständig nach ihr um. Ich versuchte, sie zu erspähen in diesem Gewirr aus menschlichen Körpern und Stimmen, in einem Wirrwarr von Geräuschen und Gerüchen.

„Sag mir, wen du suchst?“

“Niemanden. Mach dich nicht über mich lustig: Ich wollte mich von der Stadt verabschieden.“

Er lachte auf, drückte mich an sich.

„Wir sind bald wieder zurück. Es wird schon schief gehen. Sie nennen die Stadt ja ‚die Ewige’…“

***
Sie war auch eine Ewige. Sie gab es seit Anbeginn der Zeit. Keiner verstand, woher sie kam; keiner weinte ihr nach, wenn sie fortging. War sie etwa schon immer da? Wurde sie von Gott erschaffen, als ein Teil des Entwurfs? War sie gar eine verlorene Seele: Aus dem Nichts entstanden steckte sie mit uns fest, suchte nach ihrem Pfad, verdammt und vergessen in der Dunkelheit eines irdischen Verlieses.

Es war Oktober, als ich sie zum ersten Mal traf. Es regnete nicht und der Himmel strahlte im satten Blau. Des Nachmittags ging ich herum in der friedlichen Idylle des Gartens und unsere Blicke kreuzten sich. Sie saß auf der hölzernen Bank in der Laube, gehüllt in ein dickes Pelz an einem warmen Tag, versteckt von der Welt in einem Märchen aus Efeu und Kletterrosen. Sie war wunderschön und erhaben.

Vorbei an der Pracht des Herbstes ging ich auf sie zu. Die Kälte vertrieb allmählich das Grün des Sommers und ein Windhauch sauste durch die Kronen der Obstbäume, deren bunte Gewänder in den Strahlen der untergehenden Sonne in einer luxuriösen Palette der Acrylfarben brannten: Karminrot und orange, gelb und hellbraun.

„Wieso bist du nicht bei den Anderen?“ fragte sie mich.

Ich errötete und schaute sie lange an. Sie war einst auf ihr Erscheinungsbild nicht so bedacht. Sie kümmerte sich nicht darum, in die Nüchternheit des Alltages zu gehören, ein Teil des bedeutungslosen Ganzen sein zu wollen.

Ihr Kleid war bodenlang, aus zarter silbergrauer Satinseide geschneidert. Das Oberteil und die langen herabhängenden Ärmel besetzte man mit handgeklöppelter Goldspitze. Ein schlichtes Collier um den Hals. Sie bevorzugte immer die Perlen. „Sie sind die Tränen der Engel,“ flüsterte sie mir ins Ohr. „Ich muss es wohl wissen.“ Ihre Haare waren lang, am Hinterkopf mit einer edlen Spanne befestigt. Sie flossen ihr beiderseits die Schultern herunter wie ein endloser Fluss der Zeit, so anmutig und weich.

Ihren Kopf zur Seite geneigt starte sie mich an, in der Stille des Abends verharrend. Sie wartete geduldig und gab nicht nach.

„Ich wollte nicht hingehen. Ich gehöre nicht dazu,“ antwortete ich auf ihre Frage. „Ich fühle mich dort fehl am Platz.“

„Ich auch,“ wisperte sie leise.

„Aber wieso?“ konnte ich ihr nicht glauben. „Du, mit deinem schönen Gesicht, mit deinen Haaren, so fein, so verführerisch, so lieblich. Sie würden sich über dich freuen. Geh hin, zeige dich ihnen.“

Sie verließ mich nicht. Wir redeten bis zur Morgendämmerung. Ich entsinne mich nicht worüber. Die Sterne erloschen und ein neuer Tag brach an. Nächsten Morgens zog sie bei mir ein. Sie begleitete mich überallhin. Ich begann meine Sachen zu packen und schon stand sie da, an der Schelle der Tür, mich ruhig erwartend mit einem schäbigen Koffer in der Hand.

Sie mochte es nirgends, war launisch und überredete mich immerzu zum Aufbrechen, bis sie in Rom ihren Frieden fand.

Белым по белому

ЕСЛИ ДОЛГО ПЛУТАТЬ ПО узеньким пустынным переулкам старого города, глазеть по сторонам или рассеянно любоваться витринами магазинчиков, то рано или поздно дорога приводит праздного странника к дому на улице Цветущих Каштанов.

Снаружи этот неприметный дом выглядит совершенно незатейливо, — бежевые стены, классические линии фасада, арочные окна, покатая черепичная крыша и запущенный палисадник с белыми амариллисами, розами и резедой. Раньше весь первый этаж занимало реставрационное ателье семейства Сальери, но прошло вот уже семнадцать лет с того дня, как дом опустел.

Коли верить людской молве, то на доме лежит проклятие.

А началось все с Гаэтана.

***
Гаэтан Сальери, знойный мужчина лет тридцати с волосами цвета вороньего крыла, выразительными карими глазами и строгими чертами лица, появился в городе Майдорф внезапно. Одним прохладным мартовским утром он просто стоял перед воротами городской цитадели с саквояжем в одной и помятым свертком в другой руке.

Внимательно осмотрев обветшавшую крепость, Гаэтан спросил у торопящихся на рыбный рынок торговок дорогу к ратуше и не спеша пошел вниз по Липовой аллее, на которой в здании библиотеки располагался местный муниципалитет во главе с бургомистром Антонио Конти, пожилым отставным полковником со слегка одутловатым лицом, красным, похожим на пятачок носом, круглым животом и рыжими волосами, которые он с наивной тщательностью зачесывал на лысину.

Честно сказать, бургомистр из полковника был никудышный: его никто не боялся, и даже застенчивые дворники в оранжевых ботинках надменно поглядывали на него, выстраиваясь затейливыми колоннами для очередной демонстрации своего недовольства правительством на площади перед ратушей. Горожане часто забывали о тривиальном. Они не подавали заявления на продление паспортов, не принимали вовремя гражданства, уезжали в гости без визы, не давали новорожденным имена, из-за чего они часто терялись в детском саду. Попросту говоря: горожане всячески создавали себе и бургомистру лишние проблемы. Но Конти никогда не унывал и не ругался; он обладал веселым нравом и поэтому все подчиненные относились к нему с пренебрежительным благожелательством. Они верили его пустым обещаниям и один раз в четыре года исправно избирали главой муниципалитета.

Долгое время Гаэтан вел с бургомистром доверительный разговор, околдовывал его комплиментами и шутил. Он вышел на крыльцо муниципалитета перед самым закрытием, хищно улыбнулся невидимому недоброжелателю и походкой довольного человека направился в пансион „У Мадам Дебюсси“, который ему рекомендовала пышнотелая секретарша в сером платье с потертыми кружевами на воротничке, сидевшая за просторным столом в холле ратуши, казалось, с одной единственной целью — она недовольно приветствовала посетителей и капризно давала им понять, что воспринимает их появление как угрозу собственному лодырничеству.

Вечером за ужином бургомистр, жадно поедая артишоки с аппетитными соусами, суп-крем из шампиньонов и закусывая трапезу эклерами с вишневой начинкой, поведал своей любопытной супруге о сумасбродном посетителе.

— А знаешь ли, свет мой Фиффи, сегодня на мою долю выдалось необыкновенное происшествие. После обеденного перерыва я вернулся в библиотеку, раскурил сигару. «Вот сейчас, — думаю, — отдохну пару часов, вздремну, почитаю газету, узнаю все городские новости“, — как вдруг раздался стук в дверь. Я решил, что это синьорина Каплан. Она последнее время постоянно жалуется, что на жизнь не хватает денег, грозится уйти и требует добавки к жалованию.

— Нынче всем не хватает на жизнь денег, — встряла супруга бургомистра. — Не разменивайся на детали, Антонио, рассказывай, что произошло?

— Так вот, — продолжил неторопливо бургомистр, — я сразу решил пресечь попытки синьорины Каплан выпросить у меня лишний червонец, встал из-за стола и строго отчеканил: „Синьорина Каплан, денег нету, нету и не будет. Выкиньте эту чепуху из головы. Я устал от Ваших жалоб“. Тут дверь открывается и заходит моложавый незнакомец. Одет модно, не по-местному: костюм дивного пошива, брюки со стрелками. Да и говорит зело чудно по-столичному, последний слог с тщательным присвистом выговаривает. Точь в точь как поляк Симирицкий, который приезжал к жене бакалейщика, помнишь? «Я, — уведомляет он меня без обиняков, — возьмусь отреставрировать вашу цитадель. К этому делу я привычный, опыт какой никакой имеется. Цитадель у вас древняя, видно, что она выстояла ни одно сражение, стены разваливаются, совсем ветхие, башня покосилась, шпили все ржавые, двери в петлях болтаются. Я не требую высокого жалования, у меня к реставрации душа лежит».

Синьора Конти порывисто прижала к груди руки, задержала дыхание. В провинциальном Майдорфе редко случались дух захватывающие события, а о моложавых франтах в этих сонных краях и подавно никто не слышал.

— Франциска-то наша на выданье, — прошептала она едва слышно, но Франциска, дородная белобрысая барышня лет двадцати восьми, с прозрачными серыми глазами, невидимой ниточкой бровей, вздернутым носом и бледными тонкими губами, все же услышала, вся зарделась и захихикала.

— Ну, маменька, прошу Вас…

— Что „маменька, прошу Вас“? Я же о твоем будущем переживаю. Вот умрем с отцом, одна останешься и позаботиться о тебе, моя кровиночка, будет некому.

— Да погоди ты умирать, — прервал ее несколько грубовато бургомистр. — Не разводи драматизм там, где его нет и ни пристало быть!

— Папенька, Вы не отвлекайтесь, рассказывайте про незнакомца, — поддакнула засидевшаяся в девках невеста и вновь зарделась.

— Не стану долго мусолить: я дал ему слово, что небольшое жалованье назначу, что с жильем подсоблю. Пусть работает, авось не обманет. Будет в городе ценный человек.

За тем ужин был закончен и достопочтенная семья Конти отправилась на ночлег; каждый со своими думами.

***
Гаэтан в городе и впрямь прижился. Он обосновался в небольшом доме, том самом, что на улице Цветущих Каштанов, завел среди горожан приятелей, щедрых доброжелателей и случайных знакомых. По воскресеньям его частенько заставали в церкви, благоговейно склонивши пред алтарем голову. Старый священник-сицилиец, патер Джиовинаццо, относился к новому прихожанину поначалу с подозрением, которое однако сменилось искренней симпатией сразу после того, как Гаэтан построил святому отцу просторный дом с гостиной и огромными окнами на все стороны света.

По весне, когда природа проснулась, деревья зазеленели, а фруктовый сад за церковью покрылся белыми цветами, зазвенели колокола. Бургомистр справлял свадьбу своей единственной дочери. Разряженная в воздушное белое платье невеста без устали улыбалась и хватала жениха за рукав сюртука, чтобы удостовериться, что неожиданное счастье ей не пригрезилось. Довольная синьора Конти, приодевшаяся в свой лучший наряд, тайком вытирала слезы и с умилением глядела на пару. „Выдали дочку замуж. Вот родятся внуки“, — думала она втихомолку и поправляла фату невесты для фотографической карточки. Чтобы все было безукоризненно.

За свадьбой последовали будни, время пролетело быстро в любви да согласии и спустя полтора года Франческа разродилась девочкой с выразительными карими глазами, курчавыми волосами цвета вороньего крыла и круглым личиком с ямочкой на подбородке.

— Красавица! Вылитая мать, — всхлипнула новоиспеченная бабушка и уложила внучку в колыбельку. Счастью ее не было предела.

***
Исчез Гаэтан так же внезапно, как и появился.

Он просто не вернулся домой.

Опечаленный тесть объявил розыски. Полиция с собаками, соседи и друзья Гаэтана, доброжелатели с факелами искали его в городе, в заброшенных районах, куда еще никогда не ступала нога добропорядочного семьянина, в березовой роще на окраине, даже в одиноком омуте с темной водой. Все без результата.

Год спустя Франциска потеряла надежду. Взгляд ее глаз потускнел, она срезала длинную косу, раздала всю одежду неимущим, надела траурное платье, натянула на ноги грубые чулки и замкнулась в одиночестве, перестала покидать дом. И только раз в году она наряжалась в свое свадебное платье, убирала волосы и приводила в порядок лицо. По утру она усаживалась на согретое весенним солнцем крыльцо и сидела неподвижно до самого заката, задумчиво уставившись в даль. Когда на горизонте вдруг появлялся мужской силуэт, Франциска оживала, вскакивала, но, разочаровавшись, горько вздыхала. Вечером, поникнув духом, она заходила домой и обрывала листок в календаре: 30 апреля — день, когда пропал Гаэтан.

„Франциска сошла с ума!“ — шептались непоседливые мальчишки, но не смели выговорить безжалостный приговор вслух — боялись, но и жалели овдовевшую некрасивую дочь бургомистра.

Вскоре пропала и Франциска. „Утопилась, — утверждали мудрые старухи. — С тоски руки на себя наложила, не захотела жить покинутой супругой. Никак без колдовства не обошлось“, — и косились в сторону омута, незаметно кивали головами.

II

Мария, дочь Гаэтан, тем временем подрастала.

— Солнце мое, Мария, — обратится к ней, бывало, бургомистр, положив библию на край стола и тяжело поднимаясь со стула. — Пошла бы ты на улицу. Погляди, какие стоят погоды. Прозрачный воздух звенит в ушах. Погляди, какие изумительные цветут каштаны. Порезвилась бы с подругами, нарядила бы своих кукол, бегала на перегонки, играла в прятки. Зачем угрюмой дома со стариками сидеть? Детство, Мария, быстро пролетит — не заметишь.

Мария лишь насуплено смотрела на деда и молчала, поглаживая угрюмого черного кота за ухом.

***
Больше всего на свете она любила рисовать. Восковыми карандашами на пастельной бумаге, густой гуашью на шероховатом ватмане, акварелью на цветном картоне, акриловыми красками на грунтованных полотнах. В руках Марии оживали кисточки и карандаши летали над светлым пространством, создавая невиданные миры.

Живописные государства, которые парили высоко над землей в лазурном небе, удерживаемые белогрудыми птицами и крылатыми драконами с чешуйчатыми хвостами; города на дне морей, где царил Посейдон и люди ходили вверх ногами, а вместо лиц у них были рыбьи головы — длинноватые и плоские, узкие и круглые, как колесо; сказочные леса, где никогда не восходило солнце и дикие звери жили в темноте без радости, тепла и света.

Иногда Мария рисовала пейзажи: горные луга, позолоченные шариками одуванчиков, с пестрыми бабочками и стрекозами, порхающими над цветами. На лугах паслись стада коров, охраняемые важными собаками, а под зеленым кустом возле ручья спал пастух, сдвинув свою помятую кепку на лоб; океаны с бушующими водами и свирепыми волнами, разбивающимися о крутые скалы. Иногда ей удавались удивительной красоты и проникновенности портреты: с полотен, как живые, глядели юные барышни, возвращающиеся с шумного балла, влюбленные семинаристки со строгими прическами и волнующим огоньком влюбленности в глазах, кокетливые любовницы, спешащие с первым лучиком восхода домой к пожилому супругу, увлеченные забавами дети и задумчивые взрослые.

Мария рисовала вдохновленно и с упоением. Зарождающие чувства и проходящие невзгоды, робкие прикосновения ветра и благодатную влагу дождей, холод метелей и нежность возвращающихся из далеких краев птиц, трепетность летней ночи и багровую красоту зари.

Белым по белому.